Ступени над Бездной. Том 1 - Баобэй Мэйжэнь

– Я никогда о ней не забывал. Просто не думал, что она тебе интересна, поэтому не говорил о ней.

Ши Хао отложил меч на пол и коснулся плеча юноши:

– Мне все интересно, что связано с тобой. Хочешь поговорить о ней?

Хай Минъюэ почувствовал, как затягивается узел в его горле, и потупил взгляд.

– Наверное, не стоит. Ее все равно не вернуть разговорами. – Он перевел взгляд на хмурое лицо Ши Хао и попытался улыбнуться: – А ты помнишь свою маму?

Ши Хао мотнул головой:

– Я ничего не помню из детства. Мне казалось, я всю жизнь жил со стариком в персиковом саду. Но он утверждает, что нашел меня на берегу моря среди скал и камней, поэтому и дал мне такое имя.

Он перевел взгляд на плотно закрытые ставни с вырезанными из дерева цветами мэйхуа и канарейками, словно вспоминал что-то.

– Иногда я вижу сны о прекрасной женщине, красивой как орхидея и чистой как снег. Ее одежды всегда черные, а голос мягкий и ласковый. Может, это моя матушка? Хм… чаще всего в этих снах ничего не происходит и я вижу ее на балконе, залитом светом и окруженном облаками, как небесную фею. Она что-то нежно говорит, но я никогда не могу разобрать ее слов. За исключением одного очень странного сна, который можно назвать скорее кошмаром. Эта женщина была в отчаянии, она плакала в темноте и умоляла кого-то открыть дверь. Мне даже показалось, что она обращается ко мне, но я не видел никакой двери перед собой и не мог ее открыть, а потом проснулся.

Хай Минъюэ почувствовал укол ревности в сердце, когда в глазах Ши Хао промелькнула тревога за незнакомку из сна. Жар охватил его щеки.

– Ты видишь сны о женщинах? – произнес Хай Минъюэ, постаравшись сохранить ровный тон. – С каких пор они тебе нравятся?

Ши Хао засмеялся, поглядев на его лицо.

– Ты что, заревновал меня? Ха-ха-ха! Сказал же, я думаю, это моя матушка, иначе в кого еще я мог уродиться таким красавцем? Наверняка ее обижал мой родной отец и запер вместе со мной где-то в чулане, вот мне и приснились эти страшные воспоминания. Ах, как хорошо, что я все забыл и сбежал оттуда.

Он протянул руку и заставил Хай Минъюэ повернуть голову к себе.

– У меня может быть только одна любовь и страсть, и это яркая луна, светящая над морем. Я же уже говорил это сто раз, ни одна женщина не окажется с ней на одной ступени.

Хай Минъюэ с облегчением вздохнул. Из всех людей на свете Ши Хао был самым честным, он не скупился ни на похвалу, ни на критику и говорил прямо все, что лежало у него на душе, своим братьям. Чэн-эр слушал его сдержанно и часто делал вид, что ему и вовсе не интересно, а Хай Минъюэ внимал каждому слову Ши Хао и помнил чуть ли не все, что он когда-либо говорил.

Юноша снова взял в руки меч.

– Кстати, я пытался пробудить свою ржавую палку, – сказал Ши Хао, погладив ножны. – Но вон она, все еще валяется в углу, гнилая и тупая. Что же ты сделал тогда, чтобы призвать дух меча?

Хай Минъюэ протянул руку, чтобы забрать у него меч.

– Я не знаю толком. Это было такое странное чувство, словно я был готов умереть в ту же секунду, чтобы защитить Хэ Цзибая ценой собственной жизни. Я вытащил меч, думая, что он тоже сломается и дракон ранит меня вместо Хэ Цзибая. К моему удивлению, меч ответил на мой призыв.

Хай Минъюэ рассказал про призрачного мужчину, который появился перед ним как лунный свет и согласился одолжить свою силу.

– Это, очевидно, был дух меча.

Ши Хао задумчиво провел ладонью по нефритовым ножнам, гладким как шелк.

– Дух меча или душа его создателя? – спросил он. – Помнишь, старик сказал, что эти мечи выкованы из сердца будды? Не перешла ли часть его души в этот меч?

– Ты прав! – воскликнул Хай Минъюэ с восхищением. – Этот меч, получается… бесценен! Сам небожитель высшего ранга заточил кусок своей бессмертной души в нем перед смертью. Это такая честь – владеть этим сокровищем, что, боюсь, я недостоин.

– Глупости! Этот меч будто специально выковали для тебя. Старик сказал, что только чистые сердцем могут им владеть, а раз душа этого будды раскрылась перед тобой, ты должен с гордостью совершенствоваться вместе с ней. Придумай же ему красивое, поэтичное имя, как ты умеешь, – сказал Ши Хао с улыбкой. – Никто лучше тебя не владеет лирикой.

Хай Минъюэ подумал несколько минут, и имя само сформировалось в его голове.

– Дух будды сказал мне, что одолжит мне свою силу ради мира во всем мире. Мне нравится выражение, которое он использовал. Хэцин-хайянь, – произнес он тихо, но уверенно. – Это будет прекрасное имя для меча и в угоду его душе.

Лезвие в ножнах слабо засияло. Вытащив меч наполовину, Хай Минъюэ увидел, как древние символы сами вырезались на серебряном лезвии: Хэцин-хайянь [26], что значило «Река прозрачна, а море спокойно». Два родных юноше иероглифа Хэ и Хай стояли в одном столбце, разделенные символом Цин, что значит «чистый». Лучшего имени его мечу придумать было невозможно.

Ши Хао ухмыльнулся.

– Какой же ты все-таки льстец, Минъюэ, – засмеялся он. Хай Минъюэ почувствовал легкий стыд. – Все в угоду другим да в угоду другим.

– Разве это плохо? – произнес Хай Минъюэ, отведя взгляд.

– Неплохо, разумеется. Отречение от себя и от погони за славой, скромность и честность – это основы пути становления буддой. Вот только когда желание угодить другим ставит тебя в тягостное положение, а другие используют твою благодетель во вред, это прямой путь к саморазрушению. Не забывай о том, что гармония – наша конечная цель. Будь осторожен с людьми вокруг, не у всех сердца столь же чисты, как у тебя.

Хай Минъюэ выслушал его и постарался запомнить его слова, которые внезапно стали полны смысла. Ши Хао не из тех людей, что любят философствовать и цитировать трактаты ради красного словца. Каждое его слово было вымерено и произнесено с определенной целью, Ши Хао никогда не бросал слов на ветер. Когда его сердце не пылало яростью, а было безмятежно, он предпочитал промолчать, чем сказать что-то не подумав. Хай Минъюэ решил, что, раз он так сказал, значит, видит слабость в характере товарища, о которой хочет предупредить.

Хай Минъюэ взял меч и кротко поклонился:

– Благодарю за наставление,