Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

дежурства туда вошел Отче в сопровождении ученика-голоса, а когда вышел, Бруно попытался заглянуть, но Карм мгновенно дал ему пощечину. Ученик-голос, как помнил Бруно, приходил еще несколько раз и проводил в маленькой комнатке в Косточке около часа. Согласно распорядку, Бруно приходил в назначенное время, чтобы сменить другого ученика, садился на табурет в коридорчике, соединявшем Мякоть с Косточкой, и ждал. Его долг был прост, и иногда Бруно сильно расстраивался, что ему не поручили что-нибудь поважнее, не дали возможности заниматься в храме более нужными вещами; другие работали у товарищей на виду, приносили пользу им и храму, и это, как считал Бруно, было самым ценным трудом. Но потом он думал о Филе, о том, что мог бы подумать брат, увидев, как он снова и снова ступает по городским улицам, полезный и неутомимый слуга Альрауны, и утешил себя мыслью, что, возможно, в тайну Косточки не посвящают случайных людей. У комнат Кожуры и Мякоти были свои охранники, значит, их труд и сам имел некую мякоть, которая приносила радость и пользу Отче и Ордену.

Думая обо всем этом, Бруно гладил инструмент своего ремесла: дудку, ибо инструменты его были просты – дудка, кружка с водой и спокойствие мыслей. Да, именно то спокойствие, в котором купались его мысли, приносило ему в равных долях великие радости и беспощадные мучения, ибо там, между Мякотью и Косточкой, мысль не стояла на месте, а металась по храму без него, и, когда храма становилось мало, сигала в Альрауну, чтобы задержаться за домом Лили Бунте, на мозолистой ладони Фила, на неуемных плечах Сары, среди маминых горячих кастрюль и даже в жидкостях отцовского пузыря. Когда избыток Альрауны делался чересчур утомительным, мысль убегала в Мир, по Ступне Тапала, в города, о которых он узнал из повестей, рассказанных в оратории, а также в те, которые были рождены его воображением, и потому о них никто ничего не знал. Там, в своих мыслях, Бруно был святым и основывал города, но когда мысли возвращались домой, тишина делалась испытующей, ибо любопытство – болезнь тех, кто ждет в молчании, и Бруно начинал воображать, что кроется за дверью, что Орден спрятал в Косточке. И каждый раз, когда он начинал представлять себе, что находится за дверью, перед глазами появлялась обширная густая тьма, и он ничего не мог увидеть, как будто нечто или некто внутри окутывал его мыслительные усилия собственными мыслями, воображая ученика по имени Бруно Крабаль, мечтающего стать святым в городах своей души. Увидев этот живой мрак мысленным взором, Бруно испугался, его сотряс озноб.

Он поискал кружку под табуретом, глотнул воды и позволил ей омыть свои мысли, после чего вернулся к спокойствию разума, самому ценному и самому проклятому инструменту своего ремесла.

Шли часы, ученики приходили и уходили, собирались в оратории, записывали то, о чем говорил Карм, а ученик-голос говорил то, что слышал сквозь кожу от Отче, они спали в своих кельях, затем наступал новый день, – их усилия приносили плоды, – и таким образом все начиналось с начала. Ученики служили, чтобы держать не'Мир подальше от Мира, но Мир ничего не знал. И это было хорошо.

* * *

Ученики отправились к невинным девам группами по трое. Храмовые юнцы на фоне бородачей из Прими выглядели бриллиантами в куче необработанных алмазов. Отче посредством ученика-голоса попросил их пойти к спящим, посидеть у постелей, потрогать и понюхать.

– Пусть вас охватит не жалость, а гнев, – прозвучало в храме, – ибо это дело рук не'Мира, каким мы его знаем от сотворения Мира. Приложите ухо к их телам, прислушайтесь к шепоту в далеких глубинах; ощутите запах их плоти, смрад Великой Лярвы; вкусите водовороты затхлой жизни, ибо таковы течения не'Мира. Узнайте, ученики мои, каков лик зла – и научитесь его искоренять!

С таким напутствием ученики вышли из храма, облаченные в простые серые одежды, и вереницами прошли по узким городским улицам. Люди смотрели на них, но как будто не хотели видеть; понимали, что они рядом, но как будто желали забыть. Для ведущих свой род от мэтрэгуны ученики были ходячими воспоминаниями, медом и ядом, – когда-то среди них ходил святой, тяжек путь памяти; когда-то святой собрал учеников и превратил Рэдэчини в Мандрагору, затем святой изгнал святого, и Мандрагора преобразилась в Альрауну. Но забвение лучше воспоминаний, уютны объятия его незапятнанной совести. Кто, кто, шептали мэтрэгунцы, кто они такие, и то знали, то забывали, словно платформы с их подлинными тенями, которые были и вместе с тем не были. До той поры, пока ученики требовались городу для выполнения мелких работ там-сям, помощи кому-нибудь, ученики существовали; а вот когда сеяли страх своим решительным шагом, представая носителями тайны и древнего предназначения, их уже не было, и как бы ни старались мэтрэгунцы вспомнить, пока адепты Отче еще были на виду, они пропадали, а потом горожане внезапно все понимали, но толку от этого уже не было – о да, все впустую, – ведь ученики исчезли… Так шли по улицам Прими парнишки из Ордена Слова.

В тот день они остановились перед лавкой Гундиша, и старший ученик попросил разрешения войти. Подмастерье булочника, с головы до ног в муке, с пальцами то ли в маковой начинке, то ли в сахарном сиропе, с палочками ванили, будто сигаретками, за каждым ухом, пожал плечами. В том, что касалось учеников, у мальчишек с памятью было получше, чем у взрослых горожан, ибо какой подросток не слышал рассказанную шепотом легенду про них, и кто не мечтал о дне, когда сможет гулять по платформам куда вздумается, одетый в серое, свободный от изнурительного труда у занудных хозяев.

– Не велено пускать, – сказал подмастерье. – Мастер Гундиш не хочет, чтобы его беспокоили.

– А мы и не хотим тревожить славного и умелого мастера, дружище. Мы хотим посмотреть на юницу.

Булочник нахмурился – да как они смеют?! Позади него на пепельных учеников вытаращил глаза какой-то ребенок, видимо, домашний слуга, мальчик на побегушках.

– Гундиш дома? – спросили они.

– Не ваше дело, – отрезал подмастерье. – Прочь с глаз моих!

– Так не пойдет, – сказал ученик и повернулся к одному из братьев.

Тот, высокий и сильный, почти упершийся бритой макушкой в дверной косяк, шагнул к булочнику, который напрягся и продемонстрировал мышцы, окрепшие благодаря труду.

– Эй, стоять! Еще шаг – и твоя морда узнает, как я умею месить тесто!

Но высокий парень остановился подле подмастерья, мгновенно схватил его за руку и сжал ладонь в своих, как будто хотел согреть. Подошли