Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

Треть, а несколько учеников из Последней Трети отправятся на поиски уст не'Мира, ибо мы должны выяснить, кто озвучивает и воплощает ужасы, придуманные человеком с головой коня, и остановить его, прочие же старшие ученики попытаются выследить адептов не'Мира, крысолюдов. А некоторым, немногим, выпадет страшная и крайне трудная миссия, которую, как мы все же надеемся, не придется выполнять. Но если ничто не поможет, мы взвесим части и целое, прежде чем чада не'Мира появятся на свет, и запрем на засов двери Альрауны, которая, как бы это ни было омерзительно, навеки останется бесплодным градом, Альрауной мужчин.

Такие вести ужаснули учеников, и каждый, включая Бруно, начал задаваться вопросом, каким окажется его место в этом великом плане. Малец и Харамб опять посмотрели друг на друга, и взгляды их были многозначительны. Карм начал выкрикивать имена, разделяя собравшихся учеников; парнишки отделялись от толпы, которая до того казалась нерушимой скалой, ученик с учеником, плечом к плечу, и вот скала превратилась в россыпь пепельных бритоголовых валунов. Бруно услышал свое имя: ему предстояло и дальше охранять Косточку. Он вздохнул с облегчением, а потом опечалился, задавшись вопросом, что он упускает, не присоединившись к другим – к тем, кому предстояло искать повествователя не'Мира, или к тем, кто отправился на охоту за крысами, – но потом, услышав, что Карм остается в храме, руководить ораторием и заботиться о самой важной задаче, слове в ночи, творящем мир, он смирился со своим жребием: ну да, у каждого свое место, и раз Отче так решил, значит, все идет как надо.

Бруно поискал взглядом Отче, но его уже не было – видимо, унесли с глаз долой. Но все уже знали, что он вновь охвачен скырбой.

* * *

Малец спал с голубями, стерег тяжелую дверь Косточки, думал о Саре, думал о Лили, на некоторое время забыл о себе, и вот так прошел еще один день из жизни Бруно, который странным образом чувствовал себя чуждым всему, что в те дни означали Мир и не'Мир, но продлилось это ощущение недолго, ибо на второй вечер реальность не'Мира открыто явилась в храм, вскарабкавшись ученикам на закорки. Непосредственно перед призывом в ораторий поднялся шум и гам. Бруно еще был в коридорчике между Мякотью и Косточкой, один со своей дудкой и кружкой с водой, ждал брата, который должен был сменить его на посту с началом ночной вахты. Покой учеников нарушили крики, столь чуждые атмосфере храма. Малец, охваченный любопытством, взял свою дудку и вышел посмотреть, что происходит; увиденное заставило его на несколько секунд поверить, что он уже не в храме на платформах – ведь не могло случиться так, чтобы в храме лежали на залитом кровью дощатом настиле разорванные на части, покрытые зияющими ранами, посеченные ученики. Но так все и было: около семи учеников лежали бездыханные, половина – со вскрытыми животами и разбитыми головами, из которых мозг вытекал вместе с жизнью, и потроха их перепутались друг с другом. Кто-то еще жил, но как ему это удалось – то была загадка, тайна сродни множеству храмовых тайн, однако живых братьев постигла та же беда, что мертвых. Рядом переводили дух несколько учеников, которые принесли павших на самую верхотуру, и были они с головы до ног в крови, сами едва уцелели.

Карм выбежал из оратория; его лицо выражало тревогу.

– Отделите мертвых от живых! – крикнул ученик-голос. – Немедленно!

Несколько учеников бросились к павшим и стали их ощупывать, прижиматься ухом, стремясь уловить дыхание, вытирать кровь с глаз; и в одну сторону они перетащили мертвых, в другую – живых. Когда закончили, Карм вошел в ораторий, но вскоре вышел и поспешил к лачуге Отче. Только он мог туда входить и лишь до той поры, пока оставался учеником-голосом. Он вышел, держа старика под руку, поддерживая его, ведя к раненым. Отче положил ладонь на бритую голову Карма – и воцарилась тишина, а эти двое как будто переговаривались мысленно. Затем ученик-голос помог Отче опуститься на колени.

Старик начал ползать, словно бессловесная тварь, он, именуемый также Уродом-с-платформ, великий святой, добрый святой, ползал среди раненых и утешал их. Закончив, с трудом снял рубаху. Ткань покраснела от крови павших. Вокруг него стонали и плакали мальчики, но Отче их не слышал, а Карм не хотел ему говорить. Того, что он уже сказал, было достаточно. Собрались остальные ученики, и Бруно с ними. Он пробрался сквозь толпу, чтобы лучше видеть Отче; время от времени бросал взгляд на дверь Кожуры, бдительно охраняя Косточку издалека.

Отче, все еще на коленях среди умирающих, поднял правую руку. Карм приблизился и склонил голову. Отче его коснулся. Сказав несколько слов через ладонь, он убрал руку, и Карм начал приказывать ученикам.

– Этот, этот и вот этот остаются. Вон того унесите. Заберите, он поправится. И вот этого тоже.

Ученики подняли обоих из кровавой лужи и унесли прочь. Остальных раненых подтащили ближе к Отче. Они еще были живы, но ненадолго, все это знали, и они сами, похоже, понимали, так что продолжали стонать. Затем старик начал узловатыми пальцами, чьи суставы туго обтягивала кожа, шарить в пупке впалого, бледного живота. Ученики внимательно наблюдали. Некоторые склонили головы, чувствуя мощь святого, Миродарителя, мытаря порогов. Отче что-то подцепил в пупке и вскоре вытащил веревку в локоть длиной, красную и влажную. Ученики оцепенели от страха и изумления, потому что ни один из них, от самого младшего до самого старшего, ни разу ее не видел. Прошло много времени с той поры, как святому с платформ пришлось разматывать эту веревку.

Вытянув из пупка достаточно, старик разорвал шнур на несколько частей. Склонился над умирающими, ощупью отыскал у каждого правое запястье. Аккуратно завязал все обрывки, затянул узлы; потом, пребывая в вечной тьме, старик отыскал рубаху, пропитанную кровью юношей, которым совершенно точно предстояло умереть, и встал, опираясь на Карма. Отче выглядел неимоверно уставшим, пока ученик-голос вел его к хижине. Никто из братьев не шелохнулся, они еще почти час оставались рядом с теми, кто в конце концов испустил дух, а потом унесли их в лес, как требовал обычай: тела становились пищей для зверей, души – буквами, рассеянными среди порогов.

Бруно повернулся к Косточке. Сделал несколько шагов вместе с Харамбом, который, потупившись, сообщил, что собирается спуститься в Прими и стереть со стен и мостовой кровь, которая протекла туда сквозь храмовый дощатый настил. Бруно кивнул, дескать, благое дело, и каждый занялся своим. Но Харамбу внизу не пришлось утруждаться: всю