Белое с кровью - Кристина Робер

и бледного Илана Домора, вышагивающего рядом с дверью, и нервно сглатывала. Ей надо зайти и посмотреть. Убедиться, что все хорошо, и тогда уже договориться с собственной совестью. А потом надеяться, что Алекс тоже ее простит. Мари чувствовала тревогу брата, и от этого раскалывалась голова. Алекс был внизу, потому что стоило ему приблизиться к двери спальни Ники, как Домор угрожающе зашипел в его сторону, и тот не споря ретировался. Это и понятно, Алекс же совсем разучился сдерживаться рядом с ней… Но его чувства кричали, вопили, рвали ее изнутри на куски, и Мари было бы проще выпрыгнуть в окно и покончить со всем. Но она сделала глубокий вдох и приблизилась к двери. Домор покачал головой, не сдвинувшись с места, и Мари было вздохнула с облегчением, мол, попыталась – не получилось, но в этот момент из спальни показалась Лидия и разрешила ей войти:

– Не буди ее. Я скоро вернусь.

Мари долгое время смотрела на спящую сестру, и щемящее чувство вины переполняло ее. Сестра. Кажется, впервые с того дня, когда Мари пришла к Рите Харт-Вуд и напрямую спросила, верна ли ее догадка, она озвучила это слово, пусть даже в мыслях. Почему Рита отдала Мари, почему не захотела полюбить ее так, как пыталась любить вторую, она не знала – да и знать не хотела. Но факт есть факт: Ника ее единоутробная сестра; и одному лишь Богу известно, почему эмпатия, убивающая ее, настигла именно их с Алексом. Может, все было бы куда проще, если бы Мари чувствовала то, что чувствует Ника. А может…

Может, мне и вовсе нельзя чувствовать, раз уж я даже со своими чувствами не в силах справиться.

Ника лежала на спине, укрытая одеялом, с повязками на глазах и руках, и, если бы не это, выглядела бы спокойной, умиротворенной, просто спящей. Мари подошла к ней и осторожно отодвинула краешек бинта на руке: кожа лиловая, с зеленоватыми вкраплениями. Странно, почему она так долго заживала?

Кто-то – и Мари даже не нужно было гадать кто, она и так знала – пытал ее, чтобы… что?

Мари взяла лампу с прикроватного столика и обвела рукой спальню. Грязные вещи унесли, на кресле лежали мелочи, которые вытащили из карманов Ники. Старый смартфон (Мари нажала на экран, но он потребовал пароль) и стопка пластиковых карт – безликих, без единой буквы. Но эти карты точь-в-точь повторяли ту, что Мари дала ей. И почему никто не забрал их? Девушка сунула одну в карман кардигана и вдруг увидела клочок бумаги, выглядывающий из-под кресла.

«31 декабря. Слева от здания, через лес на площадь. Одна и с книгой».

Мари забрала его. Затем открыла шкафы, осмотрела вещи, толком не понимая, что ищет. Взгляд привлекла коробка – обычная картонная, из тех, что используют для переездов. Мари открыла ее и дрожащей рукой вытащила фото.

«Наше первое совместное», – сказала она тогда.

Счастливый Доминик, комично скорчивший рожу Патрик, Ника с локонами в одолженном красном платье и Мари. Улыбающаяся, в глазах – отражения вспышки. Мари бросила снимок обратно в коробку и закрыла шкаф, затем вернулась к Нике и заглянула под кровать. Она не знала (точно не могла!), но отчего-то пальцы, поддавшись какому-то забытому детскому воспоминанию, сами потянулись отсчитывать половицы. Одна, вторая… пятая. Ага! Пятая от ножки кровати дощечка чуть прогнулась, и Мари поддела ее ногтем. Тайник. Листы, исписанные кривым почерком Ники, – похоже на генеалогическое древо. Имя ее матери, имя отца, Рита Харт-Вуд, стрелка… Мари сглотнула и подняла взгляд на Нику; ее измученное сердце застучало быстрее, громче и заболело в груди. Господи, она все знает. Глаза защипало, и Мари, оставив лампу на полу, снова запустила руку в проем и нащупала книгу, обернутую холщовой тканью. Ткань она сняла, убрала в тайник, заложила листами, а книгу открыла и долго-долго листала, всматриваясь в предательскую пустоту.

Что же ты такое, раз все тебя хотят заполучить? Что же стоит наших бед?

– Черт… нет… нет… нет…

Шепот Ники показался таким громким, что Мари подпрыгнула, едва не опрокинув лампу. Ника в панике шарила руками по лицу. Проснулась или кошмар? Оставив книгу под кроватью, Мари бросилась к ней.

– Эй, – она перехватила ее руку и сжала. – Все хорошо, ты в безопасности. Это я, Мари.

– Мари? – Ника замерла. – Я… я ослепла?

– Нет… что ты, нет! Это повязка. Они сказали, у тебя глаза опухли, и лучше… – Мари потянулась к бинтам на ее лице и начала разматывать. – Думаю, ничего страшного, если мы их снимем. Ты восстанавливаешься.

– Это хорошо. – Ника опустила руки и прокашлялась. – Они мне что-то кололи… Что-то, что может сдержать эту мою… ну вторую…

– Сдержать? – Мари убрала бинты, и Ника открыла глаза. Поморгала и прищурилась, видимо, стараясь сфокусироваться на ней.

Сдержать. Сдержать чудовище.

– Мари?

– Мы… мы так переживали, – прошептала она, запустив руку в карман кардигана и нащупав карту. Мари понимала, что должна извиниться, и хотела этого. Но… что значат эти извинения? Надо попробовать сделать что-то большее. – Александр тоже здесь, но его не…

– Да, понимаю. Сколько… сколько дней прошло?

– Сегодня 31 декабря. Уже утро. Ты хорошо поспала. Я позову Дорис, тебе нужно поесть…

– Тридцать первое? – выдохнула Ника и попыталась сесть, но Мари удержала ее. – Ты не понимаешь… Господи, мне нужно…

– Никуда тебе не нужно. – Мари удивилась, как холодно прозвучал ее голос. Сердце вдруг перестало биться, и рой из удушающих чувств – его и своих – вдруг успокоился и словно наконец уместился в ее голове, в ее теле, и стало спокойно.

– Ты не понимаешь. Они не собирались убивать меня, им нужно… – Ника запнулась и потупила взгляд.

– Мы все решили, – наклонившись, заботливо прошептала Мари. – Твой отец уже разобрался. Никто тебя не тронет.

– Разобрался?

– Все дело в книге, да? Им нужно пророчество? У твоего отца оно есть, и книга не нужна.

– Но… я не понимаю… Никто не знает текст. Я… – Ника приложила ладонь к голове и поморщилась.

– Поспи еще. Может, к вечеру придешь в себя, и мы еще поднимем бокалы в честь Нового года, – Мари улыбнулась ей и помогла устроиться на подушке. Во взгляде Ники читалось подозрение, но Мари не прекращала улыбаться, ласково поглаживая ее лоб, волосы, щеки.

Ценная девочка ты, а я всего лишь ошибка. Ошибки надо исправлять.

Когда Ника снова уснула, Мари еще какое-то время смотрела на нее, но уже ни о чем не думала. Решение далось ей легко, и, к чему бы оно ни привело, результатом она будет довольна, потому что либо сделает что-то по-настоящему полезное, либо выиграет всем время, а сама… сама, наконец, услышит тишину.

Мари машинально поправила одеяло, затем подняла книгу и, спрятав ее под кардиган, вышла из спальни.

Голова была тяжелой,