Кремень и зеркало - Джон Краули

– Ну, хорошо, – пробормотал он наконец.

Королева, словно она и впрямь была ведьмой, способной превращаться в огонь, рвала и метала. Она ярилась на своего лорда-наместника – и на глазах у всего двора, и в личных покоях. Все так же, в бешенстве, она написала ответ, сначала мысленно, а затем и рукой спешно вызванного секретаря. Что они творят там, на этом острове лжи? Она не выносила, когда ей лгут.

«Даже если армия и впрямь ослаблена болезнями, то почему вы не приняли необходимые меры раньше, когда войска еще были в хорошем состоянии? – торопливо калякал под ее диктовку секретарь. – Если дело в том, что приближается зима, то на что вы потратили летние месяцы, июль и август? Мы приходим к выводу, что из всех четырех времен года вам не подходит ни одно и что совету надлежит дать согласие на преследование Тирона по всей строгости закона».

Королева умолкла, собираясь с мыслями, и перо секретаря остановилось, зависнув над бумагой.

Медленным, исполненным решимости движением она сложила на коленях свои длинные руки, а когда заговорила вновь, глаза ее были устремлены вдаль, а в голосе больше не слышалось гнева: «Мы желаем, чтобы вы задумались, насколько веские у нас имеются основания полагать, что цель ваша заключается отнюдь не в том, чтобы положить конец войне». Она взяла у секретаря письмо и собственной рукой дописала: «Благородному и возлюбленному кузену Ее запрещается покидать Ирландию до тех пор, пока Тирон не испытает на себе силу его оружия и не будет захвачен в плен или убит».

Когда Эссекс покидал Англию – не в блеске знамен, не под гром барабанов и пение труб, но под проливным дождем, через какой-то захудалый валлийский порт, – никто не ожидал, что он стяжает славу. Даже он сам. Да, королева согласилась послать его в Ирландию, но не рассчитывала, что ему удастся то, с чем не справились другие. Она любила его, насколько умело любить ее холодное, тоскующее сердце: она не хотела, чтобы он погиб. Она хотела, чтобы он был рядом с нею, но еще больше – куда больше! – она хотела, чтобы ее ирландский остров перестал кипеть и бурлить. Она мечтала, чтобы на этом острове воцарился мир, и молилась о его усмирении. Лучше бы он ушел на дно морское – тогда можно было бы наконец вздохнуть спокойно! Молилась королева и за Эссекса, каждый день; и когда настало очередное утро года тысяча пятьсот девяносто девятого, она как раз приступила к молитве, не подозревая о том, что Эссекс, еще не получивший ее приказа, только что отбыл из Ирландии с ближайшими своими соратниками и друзьями. Он возвращался домой, а почему – этого он не смог бы объяснить ни королеве, ни кому бы то ни было.

Неделю за неделей он чувствовал, что нечто неведомое словно пожирает его мозг, и прекратится это не раньше, чем он вернется домой. Что-то маячило у него за спиной постоянно: шло за ним по пятам, когда он куда-то шел, и останавливалось, стоило ему остановиться. У графа вошло в привычку резко оглядываться: он надеялся, что оно не успеет спрятаться. Но оно всегда успевало. Граф никому не рассказывал об этой ирландской болезни – ни советникам, ни друзьям; но многие замечали, что он ведет себя как одержимый. И лекарство ему приходило в голову только одно: упасть на колени перед королевой, бросить к ее ногам свою загубленную душу и молить о прощении, отчаянно и безнадежно. Уже на корабле, шедшем в Англию, он все-таки заговорил об этом. Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой схватил его за руку и уставился ему в глаза, изумленно разинув рот. Эссекс опомнился и прикусил язык. У королевы больше нет власти, сказал ему Чарльз Блаунт; она пережила свое время; ее советники – льстецы и старики; не остается ничего другого, кроме как… Нет! Эссекс не желал этого слышать, хотя эти же самые слова жужжали и крутились у него в голове непрерывно.

Рыцари сошли с корабля в лондонском порту и разбрелись по городу; Эссекс высадился на другом берегу и направился в Нансач[103], полагая, что именно там и найдет королеву. Он больше не помышлял о перевороте; ему просто нужно было увидеть ее, оказаться рядом с ней, чтобы она исцелила его своим королевским прикосновением от того, что им завладело. Чувствуя себя не столько охотником, сколько добычей, он взбежал по ступеням, распахнул двери и ворвался в ее покои, точно ястреб – в голубятню: фрейлины прыснули врассыпную, а она осталась сидеть, где сидела, на невысоком стульчике. Лицо было не набелено, волосы, седые и редкие, старушечьи, – не спрятаны под париком; но он ничего этого не замечал. Это она, и больше ничего не имеет значения.

Она не стала делать глупостей. Возможно, Эссекс пришел убить ее – выглядел он так, словно мог бы на такое решиться, – но Елизавета не поддалась страху. Она лишь велела ему пойти переодеться и умыться с дороги, а затем вернуться к ней. Когда он вернулся, королева уже была самой собой – той, кого делала из себя каждодневно. И хотя они проговорили до глубокой ночи, как в старые добрые времена, прежнего было не вернуть. И будущее оставалось смутным: месяцы и месяцы писем, визитов и просьб, приступов смирения и припадков ярости; череда лордов и советников. Пришла зима, сменился год, а королева все никак не могла принять решение.

Ходили слухи, что граф Эссекс все это время был в сговоре с графом Тироном. Так ли уж это странно? Тирон был знаком с отцом Эссекса, Уолтером Девере, и даже ходил с ним в набеги на Севере, когда был еще молод и несмышлен. Там же, на Севере, поговаривали, что Эссекс может стать королем Ирланди, – и, спрашивается, кто, как не сам Тирон, мог пустить такой слух? И если бы эта молва дошла до ушей королевы, с Эссексом было бы покончено.

– Но разве, – уже гораздо позже, в Риме, спросил О’Нила Петр Ломбард, – разве вы не написали ректору Ирландского колледжа в Саламанке, что Эссекс скоро обратится в католичество, отречется от своей королевы и сделает королем Ирландии именно вас? С испанской помощью, разумеется.

– Мы с Эссексом друг друга поняли, – улыбнулся Тирон.

Во второй месяц нового года четверо главных пайщиков труппы лорда-камергера[104] собрались в одном из саутварских трактиров