Потомок седьмой богини - Алессандра де Амальфи

Он просил называть его по имени, когда кто-то может услышать. Пусть все и знали, что он взял ученика, не следовало давать им повод думать, будто меня можно не воспринимать всерьез.

– Нет, все прекрасно. – Он почти не дышал, и в глазах плескался восторг, едва он поднимал на меня взгляд. – Присаживайтесь. Эгельдор, верно?

– А вы…

– Альдвей. Уикхем Альдвей.

– Так в чем же дело, господин Альдвей? – поинтересовался я, складывая руки на колени. – С чем вам надобно помочь?

– В общем-то… ни с чем. – Он пожал плечами, улыбаясь. – Я уже получил что хотел.

Я нахмурился, посчитав, что он издевается. Я не нанимался быть для Маркуса шутом, чтобы развлекать богатеев, пожелавших посмотреть на чародея вблизи. Кем он вообще меня считал?

– Как поживает Биделия? В добром здравии?

Я едва не подавился вдохом.

– Что?

– Биделия. Ваша матушка. Разве ее зовут не так? Я ошибся?

– Так, – медленно подтвердил я. Посмотрел на него еще раз, чуть внимательнее. Они могли быть примерно одного возраста. – С чего бы вам справляться о ее здоровье?

– Мы давно не общались. Признаться, уже очень-очень много лет… Сколько вам? – Он подался вперед, будто ему так не терпелось узнать ответ, что он надеялся перехватить его на мгновение раньше. – Двадцать пять?

– Двадцать три, – исправил я.

– Ох… Даже и не знаю, как просить прощения.

Я напрягся, не до конца веря в то, что, как думал, вскоре услышу. Сердце забилось, пытаясь вырваться из груди, стучалось о ребра нетерпеливо, требовательно, зло. Лик заказчика стал обретать смутно знакомые черты, будто я начал узнавать его, вытаскивая неуловимые образы из памяти.

– Я так давно мечтал увидеться с тобой, – вздохнул Альдвей. Руки его гуляли по телу, как будто он пытался что-то найти. – Какое счастье, что твоей матушке понравилось имя моего деда! Редкое, красивое имя. Тебе оно нравится?

– Выделяется.

– Это точно! – Он нервно расхохотался. Пытался подобрать слова, выбрать тему, чтобы продолжить разговор, но моя немногословность чуть умерила его энтузиазм. – Маркус действительно стоит своих денег. Нашел так быстро, еще и сделал так, что ты пришел сам. Думал, придется гоняться за тобой, уговаривать…

– Зря вы это сделали.

Я закинул ногу на ногу, позволяя телу еще больше сжаться, превратиться в подобие натянутой струны.

– И сколько же я стою?

– Отдал все, что было, – почти прошептал Альдвей. – Потому что ты все, что у меня осталось.

– Мы с вами никак не связаны.

– Но если бы не я…

– То у меня не было бы этого уродливого лица? – Я пальцем указал сначала на себя, потом на него. – Матушка была красива, так что оно точно досталось от вас.

– Расскажи мне про нее, – попросил он, закрывая глаза на мой гнев. – Расскажи про Биделию. Где она?

– Под землей.

Альдвей мгновенно посерел, неловко зачесал редеющие волосы и прокашлялся.

– Мне… очень жаль.

– Пожалуй, вам стоило пожалеть ее чуть раньше. Например, когда выгоняли ее из дома, как только она забеременела. Это произошло здесь? – Я огляделся. Потускневший дом несколько не вязался с образом места, о котором рассказывала мать. Все ее истории я бережно хранил на самых аккуратных полочках памяти. – Это тот самый дом?

– Да, но раньше я не был его хозяином! – Пытаясь оправдаться, Альдвей замахал руками, будто невидимые клещи моей разъяренной магии уже добрались до его лица. – И я не выгонял ее сам! Мой отец был очень строг…

– И потому вы спали со служанкой? Что ж, ум я тоже унаследовал не от вас.

Ноздри хозяина поместья расширились – я наконец сумел его задеть. Не на такую встречу он рассчитывал, выплачивая Маркусу остатки состояния.

– Сынок, послушай, я не мог…

Я вытянул руку вперед, и слова застряли у Альдвея в горле.

– У меня нет отца.

– Я… любил… ее…

От неожиданного всплеска эмоций я рассмеялся, но прозвучал смех гулко, низко, будто раскаты грома. Контроль был безвозвратно утрачен. Я встал с кресла, хотя даже не помнил, как в него сел, приблизился к Альдвею на два шага и с упоением посмотрел в глаза, что стремительно наливались красным.

– Я вам верю, – вкрадчиво прошептал я. – Любили, полагаю, всем сердцем. Ведь только любимым позволяют жить в грязи и позоре, побираться в худших районах Офлена, страдать от самых отвратительных болезней. Она ждала вас семь лет. Рассказывала, каким красивым был этот дом, как вы были к ней добры. Вспоминала без злобы и обиды, как будто вы не сделали ничего предосудительного. И сгинула, попытавшись продать себя мужчине за ночлег, чтобы мы не замерзли насмерть.

Я ослабил хватку, давая Альдвею вздохнуть. Он беспрестанно двигал губами, пытался что-то сказать, и отчего-то я решил дать ему возможность оправдаться. Уикхем смотрел на меня без ужаса: казалось, его вовсе не напугал мой порыв, моя жестокость, не удивило то, что он услышал о матушке. Губы его искривились в безобразной улыбке, от которой меня тотчас затошнило.

– Что ж, время вспять не повернуть, – хрипя, произнес он.

– А есть желание?

– Нет, – ничуть не стыдясь, признался Альдвей, протягивая ко мне трясущиеся руки. Я отпрянул. – Но зато теперь мы вместе, сын… ок…

Я не смог дослушать.

Признаться, я всегда хотел встретить его. Тысячи раз придумывал, что скажу и сделаю, увидев это лицо. Сначала, в детстве, представлял, как кидаюсь ему на шею, полный счастья и радости, что обрел полноценную семью и у людей иссякнут причины меня задирать. Потом, думая о нем, плакал – от обиды и разочарования, что давший мне жизнь человек поступил с матушкой так подло. А потом злился – так страшно, что воображал самые жестокие пытки. Убив его, я, однако, не обрадовался отмщению, не ощутил легкости. Кровь его намертво впиталась в кожу, делая руки грязными, смердящими. Он позволял нам гнить, тогда как сам жил в роскошном доме, пусть его богатство и увядало с каждым днем. Посмел смотреть на меня с восторгом и любовью, как будто ребенок был его мечтой, даром, который у него бессовестно отобрали. Матушка, ну как же ты, прекрасное создание, могла лечь под него? Потому-то боги и разгневались на тебя и твое дитя. От ублюдка ты понесла чудовище.

Когда я вернулся и потратил целый час на то, чтобы отмыться, Маркус не спросил, как все прошло и почему одежду я выкинул и сжег, хотя мог отдать ее прачке. Лишь что-то шепнул незнакомцу, с которым по какой-то причине беседовал. Утром он ждал меня в трактире за неприлично полным столом – так плотно и дорого