Кремень и зеркало - Джон Краули

говорил, Том Батлер почему-то чувствовал себя неуютно. Почему – он не понимал, но понял, что договориться с графом не выйдет, и утвердился в мысли, что вести дела с гаэлами невозможно: они никогда не говорят того, что думают, а действуют только по своему разумению. На следующий день он сел за стол в своем дублинском кабинете, взял перо и чернила и составил для Тайного совета в Лондоне полный отчет: изложил все, что ему было известно, что сказал граф и на чем настаивал он сам, Томас Батлер. Государственный секретарь Елизаветы, лорд Берли, пробежал глазами встречное предложение графа Тирона (он снова требовал верховную власть над Ольстером) и отбросил его, припечатав одним-единственным словом: Эвтопия! Граф был не в том положении, чтобы перекраивать мир, сколь бы дурно, без сомнения, тот ни был устроен. Ознакомившись с посланием от епископа (единожды предав, предаст не раз, писал тот), Берли набросал черновик королевского манифеста, в котором Хью О’Нил объявлялся мятежником и пособником измены, а всякому верному подданному короны предписывалось при малейшей возможности лишить его жизни, не опасаясь наказания и твердо рассчитывая на достойную награду. Вечером того же дня чистовую копию принесли королеве; эти жесткие пергаментные листы она изучала несколько минут, как будто пытаясь отыскать хоть малейший изъян. Затем обмакнула перо в чернильницу, вывела аккуратную подпись и вдавила королевскую печать в разогретый красный воск, словно клеймя ненавистное лицо.

Отребье, которое Том Батлер привел в Дублин под видом армии, вконец оскотинилось: солдаты терроризировали горожан и выменивали оружие на выпивку и еду, которыми Батлер не мог или не хотел их обеспечить. Но он понимал, что должен как можно скорее выступить против О’Нила, чтобы не остаться в дураках.

Что же произошло? Как так вышло, что сыны Англии – ладно, допустим, бедняки, отчаявшиеся, обездоленные, но все-таки сыновья английских йоменов – потеряли человеческий облик? Что на них так повлияло? Должно быть, погода, предположил Батлер. Но погода, пускай и впрямь ужасная, была ни при чем. Ни граф Ормонд, ни его английские офицеры понятия не имели о тех существах, которые обычно остаются невидимыми, но, когда нужно, все-таки показываются.

Вызвали их те, кто ждал. Сами они грезили в неподвижном покое, погрузившись в древние сны, но нужно было как-то действовать, и способ имелся. Они вызвали лепреконов – добрый народец, в котором не было ни крохи добра, – чтобы те являлись людям на дорогах, в тавернах и даже в казармах: ухмыляющиеся тролльчата не крупнее поросенка или малого дитяти, но на лицо – дряхлые старички, морщинистые, бурые и все как один с длинной козлиной бородкой. Всем известно, что они без устали латают башмаки, воруют пиво и пьют его, а еще – копят золото. Но на деле ничего этого они не умеют – ни латать, ни воровать, ни пить, ни копить. Умеют они только одно: морочить людям голову. И делают именно это – как раз потому, что не умеют ничего из того, чем будто бы все время заняты. За всю жизнь человек может увидеть лишь одного лепрекона, но этот единственный может предстать в обличье дюжин и дюжин своих сородичей, если понадобится хорошенько напакостить. Английские солдаты и ирландские рекруты уходили с постов, почуяв лепреконье золото, ввязывались в торг, чтобы продать пику или мушкет, который давно уже пропили, или сбивались с дороги, заплутав в трех соснах. Одним казалось, будто у них украли штаны; другие ни с того ни с сего воображали себя пьяными, хотя не брали в рот ни капли; третьих выворачивало от поганой еды, которой им никто не давал. И вскоре во всем Дублине уже не сыскать было ни одного христианского бойца в здравом уме.

Между тем у О’Нила на полях подрастали всходы, жеребята превращались в боевых коней, пороховые мельницы мололи без остановки, а пикинеры под руководством Педро Бланко учились маршировать и выполнять строевые команды по-испански. Кто-то – кое-кто из этих – нашептал Ормонду, что для победы над Тироном надо поставить гарнизон на острове в заливе Лох-Фойл, что омывает Ольстер на крайнем севере. Оттуда имелся выход в Северный пролив, а значит, припасы можно было подвозить морем. Скупердяйка-королева обдумала предложение Ормонда, подсчитала (две тысячи человек, корабли и припасы, и все это – на два года, по меньшей мере) и не набралась духу одобрить.

Хью О’Нил, которого известили об этом дублинские друзья, не стал дожидаться, пока англичане примут решение. Он взял в осаду новый английский форт, построенный южнее, на реке Блэкуотер, – кинжал, нацеленный в самое сердце Ольстера. Когда ратники его окружили, саперы начали возводить укрепления и вкапывать в землю заостренные колья, чтобы помешать подвозу припасов. Ирландские рекруты из форта (а некоторая доля кернов имелась в составе каждого английского гарнизона или войска) молились Пресвятой Деве, чтобы Она привела им на помощь сэра Генри Багенала. И Дева вняла их молитвам – по крайней мере, так они решили, когда однажды в сумерках на подступах к форту показался отряд красных мундиров. То были английские разведчики; да, сказали они, да, лорд-генерал Батлер уже идет с огромным войском, с ружьями и кавалерией; он будет тут совсем уже скоро, через неделю, в крайнем случае к августу, ко дню Успения Богоматери. Все будет хорошо. А покамест не найдется у них чего-нибудь попить и поесть? Защитники форта, умиравшие от голода, не знали, что на это ответить.

– Около этого форта течет речушка, что впадает в реку Блэкуотер, – сказал Хью О’Нил. – Но, наверно, эти места на севере вам незнакомы. Хотя там-то и находится ваш незримый престол в Арме и собор Святого Патрика.

Вечерняя мгла уже сгустилась над огражденным садиком в стенах палаццо Сальвиати в Риме. Зажгли свечи; слуга налил из серебряного кувшина два кубка вина и удалился. – Мне известно лишь то, что присылали в отчетах, – сказал архиепископ, легонько сжимавший своими длинными пальцами гусиное перо. – Без сомнения, в отчеты вошло не все.

– Записывать уже не получится, – мягко заметил О’Нил. – День уходит.

– Тогда просто расскажите, – попросил архиепископ.

Граф сделал глубокий вдох, словно отхлебнув из чаши воспоминаний.

– Итак, приток Каллан. Чтобы снять осаду с форта – в чем и заключались их цель и намерение, – нужно было форсировать этот Каллан, а место переправы прозывалось Желтым бродом, по цвету воды в этом месте.

– Странно, что такое нелепое именование останется