Кремень и зеркало - Джон Краули

– Вдоль дальнего берега этой речушки тянулась длинная полоса кустов и деревьев. Наступавшие с того берега англичане ничего не могли разглядеть за этими зарослями, а я приказал выкопать между деревьями и речкой ямы-ловушки и прикрыть их ивняком и травой. И перед этими ямами, и за ними прятались наши мушкетеры, не уступавшие лучшим английским стрелкам. Вдоль дороги и на пути движения английского войска мы тоже устроили западни.

– Такая предусмотрительность совсем не вяжется с тем, как обычно воют ирландцы.

– Потому-то мы и проиграли столько битв.

Граф запрокинул голову к небу над стенами садика. Синий атлас, усыпанный звездами – милосердными, как ему подумалось. Гордился ли он той битвой у брода? Пожалуй, гордиться было глупо – в свете того, что из этого вышло в итоге. Ведь за этой победоносной битвой последовали другие, в которых он уже не смог победить. Но он все равно гордился. И грех гордыни, за который небеса так часто карали его со всей суровостью, до сих пор оставался в его глазах не столь уж тяжким. Хью О’Нил гордился своей гордыней. Он уже просил за это прощения – и вот наконец звезды его простили.

– То был день Успения Пресвятой Девы, – тихо промолвил он. – Августовский день[98].

Капитаны прозывали маршала Генри Багенала «Генри-с-Топорами», а почему – никто уже не помнил. Из Дублина выступили на рассвете, шестью полками; барабанщики выбивали «Диану», утреннюю песню. Сэр Генри ехал впереди, полагая, что так у него больше надежды заметить О’Нила первым и, если повезет, расправиться с ним собственноручно. До чего же он его ненавидел! Нынче утром сэр Генри был вооружен до зубов и закован с головы до ног в сверкающую сталь. Шлем, нагрудник и наспинник, кираса с латной юбкой и бедренными щитками, латные перчатки, наручи, налокотники и сабатоны – вот как он все предусмотрел! И конь его был облачен в доспех: голову защищал шанфрон, бока были прикрыты фланшардами. Одного только маршал не учел: вся эта броня делала его слишком уж приметным, и не только для глаз человека.

– Они притащили фальконеты – огромные такие пушки. Волы тянули их волоком всю дорогу, от самого Ньюри, – поведал Хью Петру Ломбарду. – Но артиллерия им не пригодилась. Они не успели даже расставить и зарядить орудия: одних волов перебили наши копейщики и стрелки, а другие угодили в ямы и утащили пушки за собой. Похоже, маршал не смог примириться с такой потерей и послал погонщиков и солдат вытаскивать пушки из ям. И вот представьте себе: волы ревут, раненые солдаты орут и зовут на помощь, капитаны сходят с ума от страха и ярости, а наши наездники вьются вокруг них, точно осы. До сих пор в ушах стоит! А ведь маршал тогда еще не знал, что арьергард его армии уже рассеян – спасибо конникам Красного Хью и Магуайра. Это благодаря им англичанам оказалось некуда отступать, когда им только и осталось, что спасаться бегством. Ирландские солдаты (а их среди англичан было немало) просто побросали оружие и как сквозь землю провалились – так мне потом рассказывал со смехом Красный Хью. Из всех великих бойцов, которых я знал, он был единственным, кто смеялся в бою. И когда побеждал, и когда проигрывал.

Позже в тот день один английский капитан прорвался сквозь заросли со своим полком. Его увидели со стен осажденного форта и подняли крик: защитники крепости видели, что сейчас случится, и пытались предостеречь своих спасителей. Но было слишком поздно: мушкетеры, которых О’Нил спрятал в траншее, уже поднялись во весь рост, словно соткавшись из клубов ружейного дыма, и открыли огонь. За мушкетерами стройными рядами выступили пикинеры, накрепко затвердившие науку Педро Бланко. Под их натиском англичане попятились обратно, торопясь укрыться за деревьями. Уворачиваясь от пик, кое-кто из них заметил странную вещь: прямо по земле тянулся длинный фитиль. Затем капитан увидел человека с горшком углей; тот подбежал к фитилю, поджег его и бросился наутек с криками: «Берегись!» Отступление завело англичан в очередную ловушку. Треща и рассыпая искры, фитиль догорел; огонь добрался до бочки с ольстерским порохом, прятавшейся в подлеске, и тот рванул с оглушительным грохотом, разметав тела и части тел на много ярдов вокруг.

Генри Багенал услышал взрыв и, обернувшись, увидел, как его перепуганные солдаты разбегаются во все стороны, торопясь убраться подальше от деревьев: где одна бочка, там и другая. Что же это было, что там стряслось? Багенал приподнял блестящее забрало шлема, чтобы лучше видеть – или вообще разглядеть хоть что-то в пороховом дыму, – и в ту же секунду его ударило в лоб. Он рухнул навзничь с коня, загрохотав сталью, а конь, гремя фланшардами, поскакал прочь, сквозь толпу. Англичане бежали в таком беспорядке, что не смогли даже перетащить в укрытие тело своего полководца.

– Мы так и не узнали, кто выпустил эту пулю, – сказал О’Нил Петру Ломбардскому.

– Может, то была и не пуля. Есть такие создания, что пускают особые стрелы метче самого искусного стрелка.

– И то правда, отче. И то правда.

Через несколько дней после сражения, когда все уцелевшие английские солдаты сдались О’Нилу, из Дублина пришло письмо: коль скоро ваш заклятый враг Багенал погиб, не отпустите ли вы остатки его армии? И О’Нил отпустил их.

– Очень это было странно, друг мой: как будто не маршал пошел на меня войной, а я – на него. Но что я терял? Лорд Тирконнел и другие вожди хотели вернуться домой с победой и собрать урожай, уже созревший на полях; так пусть же бедные проигравшие англичане и их союзники идут себе с Богом.

– В победе великодушен, – заметил Петр. – Господь и ангелы Его ведают, что ваше дело было правое и разум ваш не омрачился гневом.

О’Нил признательно кивнул.

– Но, – мягко добавил архиепископ, – не лучше ли было в тот миг триумфа двинуться на Дублин и одним огненным взмахом меча покончить…

– Возможно, – признал граф. – Многие так считали. Будь я уверен во всех своих союзниках; будь я уверен, что испанцы вот-вот придут на помощь; усомнись я хоть немного в том, что побежденные вспомнят мою милость, когда настанет время и мне просить о милости…

Петр накрыл ладонью руку Хью, лежавшую на мраморном столе. Дальше они сидели в молчании,