Гоцюй - Джин Соул

class="p1">Вот и сейчас, когда он сопровождал мачеху на ежедневную семейную трапезу, встреченные птицы заговаривали с ними, желая им доброго утра, справляясь о здоровье семейства У и всё в том же духе. Приходилось замедлять шаг и как-то отвечать: небрежение считалось невежливым.

Вороны и сороки считались родственными видами, потому ко второму браку главы У птицы относились благожелательно. Клан сорок процветал, из них выходили отличные разведчики. Правда, сороки были болтливы, так что и сплетники из них были хоть куда, но это уже несущественные мелочи: пользы от них было всё равно больше, чем вреда.

У Дунань и У Сицюэ были вдовыми птицами, цыплята их были приблизительно одного возраста, потому они быстро сошлись. Общих детей у них не было, потому они всецело отдавались воспитанию его сына и её дочерей – и всех страшно избаловали.

Строгими родителями они не были, потому сестрицы-сороки этим пользовались и едва ли не во всеуслышание объявили, что собираются добиваться У Минчжу, вызвав у родителей добродушный смех и умилённые взгляды, а у брата – головную боль. Всерьёз их слова никто не воспринял: «добиваются» ведь мужчины женщин, а не наоборот. Хищные птицы были широких взглядов, их женщины обладали свободой, в отличие от женщин певчих птиц. Они, к примеру, могли отказываться от договорного брака и выбирать себе партнёров по гнездованию, но правила приличия всё-таки соблюдались: не могли женщины открыто преследовать мужчин.

Да, не могли. Пока сестрицы-сороки не создали прецедент.

Близкородственные браки на горе Певчих Птиц не заключали, но ведь в их венах нет ни капли общей крови, они родственники лишь по фамилии, так почему бы им не стать птицами высокого полёта?

У Сицюэ заняла выжидательную позицию – не одобряла, но и не запрещала дочерям «добиваться» – домогаться! – брата. У Дунань только похохатывал и предлагал разыграть «жениха» в кости: их же двое, а У Минчжу один. Но сёстры объявили, что делиться сам птичий бог велел, а две жены лучше одной, потому жребий они бросать не собираются, обе за него выйдут замуж, а в спальне служить ему будут по очереди.

И пока они делили подхвостье непойманного ворона, тот лишь закатывал глаза и проявлял чудеса изобретательности, чтобы не стать вороном окольцованным. Женщины в известном плане его вообще не интересовали, он считал, что слишком молод для женитьбы, а утехи со случайными птицами претили ему. Вороны были однолюбы, и он предпочёл бы выбрать себе одну жену, разумеется, по обоюдному согласию – обоюдному, слышали, сестрицы-сороки? – и исключительно по любви.

В трапезной выяснилось, что завтрак отложен: У Дунань ещё не вернулся с ночной охоты, а было принято, чтобы семья трапезничала вместе.

– Интересно, что он на этот раз притащит, – пробормотал У Минчжу, услышав это.

У Дунань, заядлый охотник, редко возвращался без добычи. Охотиться он предпочитал на птиц. Вороны и вообще хищные птицы не видели противоречия в том, что одни птицы ели других птиц. При условии, что съедаются обычные птицы. Сами-то они были демонической породы.

Нет, ничего плохого в охоте не было. Но У Минчжу решительно не мог понять, для чего к завтраку непременно нужно было подавать добытую отцом дичь. Дикое мясо было жёсткое, никакой сочности. У Минчжу предпочитал домашнюю птицу, откормленную отборным зерном: хищные птицы выращивали кур и уток в птичниках, недостатка в еде не было. А У Дунань, видно, ел пойманную дичь из принципа. А может, чтобы похвастаться своей охотничьей ловкостью.

– Заждались? – бодро крикнул У Дунань ещё с порога.

Мачеха с пасынком переглянулись и оба закатили глаза. Глава клана воронов стоял и держал в обеих руках по букету, иначе и не скажешь, птичьих тушек. По счастью, сегодня это были перепела. Он перебросил добычу слугам и велел их немедленно зажарить, а сам, небрежно выполоскав руки в бочке, накинул на плечи поданный слугой плащ из чёрных перьев и занял место за столом.

У Дунань был красивым мужчиной, У Минчжу многое от него унаследовал: те же брови вразлёт, тот же прямой нос, те же острые скулы. Ни бороды, ни усов он не носил, потому выглядел моложе своих лет и казался скорее старшим братом, чем отцом. Вороны вообще долгожители, потому в его чёрных волосах даже проседи не было, а на лице красовалась всего лишь одна морщина – вертикальная, между бровей, образовавшаяся из-за привычки хмуриться. Но все знали, что суровость эта напускная: он чаще смеялся, чем сердился.

Возражать главе клана было непринято, потому, закатывай глаза или не закатывай, а пришлось выслушать всю историю охоты на перепелов от начала и до конца. Сёстры-сороки искренне восхищались его ловкостью, ведь он даже оружия не использовал, наловил дюжину перепёлок буквально голыми руками. У Минчжу, правда, подозревал, что одними руками дело не обошлось, наверняка ведь отец заранее расставил ловушки, но мешать триумфальному – завиральному! – выступлению отца не стал. В конце концов, перепела намного лучше, скажем, диких гусей: они хотя бы маленькие, а значит, быстро прожарятся и мясо станет мягким, не придётся вгрызаться в них, как собака в кость.

– А чем все вы занимались утром? – осведомился У Дунань. Как будто и так не знал ответ!

Сестрицы-сороки со вздохом посетовали, что У Минчжу и в этот раз оказался ловчее их: не то что пёрышка, ни пушинки из его крыльев добыть не удалось.

– Ну ничего, – доброжелательно сказал У Дунань, – в другой раз получится, ха-ха.

– Отец, – закатил глаза У Минчжу, – не поощряй их. Они мне и так покоя не дают.

– Ты же мужчина, терпи, – возразил отец. – И не закатывай глаза, ты же не белоглазый волк. Это всё девичьи шалости. Другой был бы польщён таким вниманием.

– Но не каждое же утро, – попытался возразить У Минчжу.

– Но и хотя бы не по десять раз на день, – парировал У Дунань. – Во времена моей молодости…

У Минчжу сейчас же закатил глаза. Истории о «временах молодости» за этим столом звучали не реже, чем похвальбы охотой. Конечно, это были интересные истории, но не когда выслушиваешь их каждое утро вот уже десять с лишним лет! Должно быть, и дольше, просто У Минчжу был тогда мал и не помнил.

В молодости У Дунань был популярен у женщин.

– И как ты можешь хвастаться этим в присутствии матушки? – спросил У Минчжу, когда его глаза вернулись на место.

У Сицюэ, казалось, это скорее забавляло, чем сердило, но У Минчжу полагал, что невежливо упоминать о прошлых женщинах перед нынешней.

– Баобей такой заботливый, – сладко сказала У Сицюэ. – Ах, как же повезёт его жене!

– Или жёнам, – поспешно добавили сестрицы-сороки.

Но У Минчжу был категоричен:

– Жена у меня будет только одна и только та, которую я выберу сам. А если бы снова будете…

– Будут, – согласился У Дунань.

– То я выщиплю все перья с собственных крыльев, чтобы они вообще никому не достались, – пригрозил У Минчжу.

Женщины раскрыли рты и округлили глаза на такое заявление, видно, попытались представить себе это.

– До первой же линьки, – заметил отец.

– Но хотя бы какая-то передышка, – проворчал У Минчжу.

У Дунань расхохотался и похлопал ошеломлённого сына по плечу:

– Как будто это их остановит!..

– А… куда ты денешь выщипанные перья? – осторожно осведомилась Цюэ-гунян, переглянувшись с сестрой.

Если подумать, так даже проще: выкрасть пёрышко ведь намного легче, чем выдернуть!

У Минчжу закатил глаза и накрыл лицо ладонью, признавая поражение.

79. Самая настоящая птичья банда

У Минчжу воспринимал семейные обеды как повинность. Их приходилось посещать по правилам этикета, поддерживать беседу и при этом делать вид, что не замечаешь взглядов сестёр-сорок, от которых кусок вставал в горле, настолько призывными и двусмысленными они были. Кто бы стал винить его в том, что он старался поскорее завершить трапезу и откланяться, сославшись на срочные дела. Провожали его из-за стола всё те же вопиющие сестрины взгляды, иногда сопровождаемые сдержанными и полными разочарования вздохами мачехи.

Срочных дел у него, разумеется, никаких не было – сплошные неизбывные повинности, которые он, как наследник клана, принужден был нести. Его с самого детства муштровали нанятые отцом учителя: он учил законы хищных птиц и соответствующий его будущему положению главы клана этикет, учился стрелять из лука и обращаться