Потомок седьмой богини - Алессандра де Амальфи

Сначала я наклонился к еле живому телу сам, но затем, опомнившись, выпрямился и прибегнул к более надежному и щадящему средству. Мальчишка оказался тяжелым, но, стиснув зубы, я быстро перекинул его в портал, ведущий к местному лекарю. После перемещения к виверне он не пожаловался на расстройство желудка, и мне оставалось лишь надеяться, что мимолетный порыв спасти его несчастную жизнь не закончится тем, что он захлебнется рвотой после второго путешествия за час.

Склонившийся над столом и наверняка спавший в этом положении лекарь сначала поднял на нас усталый взгляд, а потом покраснел и распахнул веки так, что глаза едва не вылезли из орбит. Губы его двигались, но нужных слов, вероятно, не находилось.

– Пусть примет это. – Покопавшись в карманах сюртука, я выудил из одного неприметный бутылек с мутной жидкостью серого цвета. – Ожоги обрабатывайте как обычно. Через неделю или две будет на ногах.

Ошеломленный лекарь медленно кивнул, но не решился приблизиться к пострадавшему – смотрел на меня с опаской, будто бы ожидая, когда покину комнату. Хотелось бросить ему что-нибудь едкое, мол, я же сам привел мальца к вам и дал снадобье, но знал, что это ничуть не поможет делу, лишь раззадорит меня, что бы тот ни ответил.

Я склонился над стражником, стараясь не вдыхать тошнотворный запах.

– Полагаю, ты усвоил урок.

За размеренным существованием дни протекали стремительно, собираясь в одну неделю за другой. Я тратил время на разные вещи. Проводил его в подземелье – и в лаборатории, и у виверны, связь с которой постепенно налаживалась и крепла, обретая куда более четкие черты, нежели прежде. Я чувствовал, что могу управлять ею, но и она старалась навязать мне свое мнение, становясь настырнее с каждым разом. Казалось, будто, слушая, она училась оформлять мысли в слова; прежде они приходили ко мне образами, расплывчатыми понятиями.

Отослав Птичку по нескольким адресам в разных точках мира, я отыскал того, кто занимался изготовлением седел, хотя полеты на виверне с натяжкой можно было сравнить с верховой ездой. Снимать с Ниррити мерки оказалось неблагодарным и утомительным занятием. Полученное приспособление больше походило на орудие пыток, и я почти неделю решался влезть в него, а затем еще три дня – отправиться в полет. На деле все, впрочем, оказалось не так уж и плохо: держался я крепко, а угрожал умело, и потому виверна искренне старалась быть как можно более аккуратной.

Порой я ловил себя на мысли, что ищу причину, чтобы в очередной раз за день спуститься в подземелье, утонуть в его успокаивающей тишине и непроглядной тьме, ощутить тоску Ниррити по детенышам… и тут же вспоминал, почему вообще оказался обручен с надоедливой девицей и повязан с виверной.

Наблюдение за королем сбивало с толку. И чем больше я на него смотрел, тем сильнее сомневался в том, стоит ли верить глазам.

Да, я выяснил, что` больше всего злило Фабиана, заставляя его божественные силы вскипать и проявляться чернильными разводами на месте вен. Например, он не терпел напоминаний об отце – выходил из себя за считанные секунды, заставляя собеседника в тот же миг жалеть о сказанном – и людей, что медлили не нарочно или намеренно, если он просил их о какой-то услуге. Придворные, однако, хоть и знали об этой особенности, продолжали забывать о его просьбах.

Было в жителях островов что-то, чего я не замечал в обитателях материка, – какое-то странное стремление к страданиям, к мученичеству, в котором нет нужды. Быть может, за многометровой стеной было так скучно, что лишь страх заставлял их жизни играть новыми оттенками, пусть те и были написаны отравленной краской.

Успокаивало Фабиана, вопреки ожиданиям, не только зелье – в последние недели он даже смог снизить дозу. Переложив необходимость жениться на чужие плечи, он сумел вновь обрести часть утерянного контроля, но я полагал, что существовало и какое-то более постоянное средство. Что-то, с помощью чего он снимал напряжение. Чувственная игра на лютне, за которой я однажды застал короля, проходя мимо его покоев, вполне могла оказаться одним из таких средств. Чтобы убедиться в этом, по вечерам я стал беседовать с Вивиан, не покидавшей правителя островов надолго.

– Что-то часто ты снисходишь до моего общества, – во время одной из бесед протянула наемница, прислоняясь спиной к стене. Пышные кудри она убрала в низкий хвост, открыв взору чарующие золотые узоры на темной коже. Чуть тревожный свет факелов нежно касался ее лица. – Надо чего?

– По-твоему, я не могу просто поболтать с тобой?

– А по-твоему? – Вив улыбнулась, глядя на меня сверху вниз. Я сидел на полу, позволяя себе взглянуть на нее с нового ракурса. – Поболтать, ха!

– Могу и обидеться, лукавая.

– Если тебе угодно.

Она поклонилась, изображая деву из высшего общества, которых считала плохими актрисами, упорно не желающими покидать сцену, пока каждый в зале не удостоит их похвалой. Работа обязывала ее знать правила приличия, обычаи и традиции богачей, но все это было ей чуждо – или она хотела, чтобы так оно и было. Освободившись из-под гнета одного рабства, вскоре Вив угодила в лапы иного, но ей не следовало так уж корить себя за это. Все мы были чьими-то рабами, однако смотреть в глаза хозяина так, как Вив, решался не каждый.

– Что-то он затих, – кивнул я на дверь.

– Он за двумя дверьми. Всегда по вечерам уходит в дальнюю комнату, чтоб никто не мешал, вот и не слышно.

– Не надоело?

Вивиан нахмурилась, угрожающе сверкнув узорами.

– Ну, знаешь, – принялся объяснять я, – тень, с кинжалом в руке скользящая меж городами и государствами, любит солнце, но теряет очертания среди каменных стен.

– Тут… мило, – пожала плечами наемница. Мои брови мгновенно взлетели. В словах не слышалось сарказма. – Таскаться за ним повсюду, конечно, утомительно, но платит он щедро, а я давно хотела передохнуть.

– Передохнуть? – усмехнулся я. – Если бы я в твоем возрасте ушел на покой, то знали бы обо мне в одной Ателле, а в списке моих достижений числился бы только взрыв лаборатории да пара драк. Сколько тебе? Девятнадцать?

– Двадцать пять, – почти обиженно поправила она.

– А, ну… логично. Иначе в нашу первую встречу тебе было бы лет десять, а дети в этом возрасте редко бывают так искусны в отбирании жизней.

– Мне было тринадцать, когда я сбежала от первого господина. А имя, что тебе известно, взяла только в шестнадцать – за пару месяцев до того как повстречала одного гнусного чародея на крошечном ноксианском острове.

Я смутно припоминал,