Вскрытие и другие истории - Майкл Ши

пожал плечами. Я подошел к поленьям, сложенным у заднего крыльца рядом со станком – к которому, в свете всего случившегося, даже прикасаться не стал, – ставил их на торец и колол. Рубка меня размяла, и разум вышел из оцепенения. Сколько у него там дел набралось? Из-за принятых лекарств Уолтер работал медленно. Час возиться будет. Мне хватило бы и двадцати минут в лощине, чтобы вызволить Гейба, спрятать тело и присыпать лужу крови. А потом я бы спокойно вздохнул и подчистил все по мелочи – и даже если в этот момент к краю лощины подойдет Уолтер, он ничего не заметит – только разве что тыкнуть его носом.

Я продолжал рубить поленья. Работать с арбутусами приятно – стволы у них красные и срез похож на стейк. Древесина ломкая, воскообразная, без труда раскалывается одним махом: фьюить-треск, фьюить-треск! Щепа, розовая и сочная в лучах солнца, разлеталась в стороны. Мне вздумалось, что если я не поддамся страху, то, быть может, и выберусь из передряги сухим.

А Уолтер тем временем зачем-то отыскал в сарае ручные ножницы и щелкал ими, счищая с лезвий ржавчину. Он все резал и резал воздух, возвращаясь к привычному, безучастному виду: скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип. В полуденной, солнечной тишине мы в четыре руки наигрывали забавную, умиротворяющую мелодию: фьюить-треск, скрип-скрип, фьюить-треск, скрип-скрип.

Тут Уолтера осенило. Он снова нырнул в сарай и откопал баллончик смазки. С баночкой в руках побрел к амбару, на ходу опрыскивая ножницы и разрабатывая их: скрип-скрип, скрип-скрип. И вот, только он дошел до двери, как случилось едва ли не самое странное происшествие из всех, что я видел. Явно не самое ужасное, но странное – это точно, а я многое повидал. Верно, рукоятки замаслились от смазки, ведь, когда он защелкал лезвиями поживее, они вдруг так резко разошлись, что выскользнули из рук, кувырнулись в воздухе и одним из лезвий вкололись в ботинок и ступню Уолтера и еще где-то, должно быть, на дюйм в землю.

На мгновение Уолтер замер. Стоял, разинув рот, смотрел на ногу, как на предателя. Затем оторвал проткнутую ступню от земли вместе с ножницами и заревел, прыгая на другой ноге. Вопил он многое, что повторять не стоит, и составлял такие выражения, которые мне и в голову никогда не приходили. Но, думаю, такая брань придумывается как раз таки только с ножницами в ноге. Я бросился к нему.

– Сядь, Уолтер. К амбару!

– …!

– Вот, еще чутка назад. Обопрись на тюк! Вот так!

– …!

– Теперь держи колено. Не сгибай! – сказал я и прижал ступней его пальцы ног, чтобы он не дергался, и вырвал из него ножницы.

Он грохнул головой о стену сарая, проломив доску. Вскоре взгляд его слегка прояснился, и он сказал:

– В кухне. Стойка. «Джек Дэниелс».

– Здравая мысль! – сказал я. – Снимай ботинок, зальем в дыру!

– К черту дыру! – закричал Уолтер. – Мне выпить надо!

И все же принялся возиться со шнурками, а я поспешил через заднюю дверь на кухню, и когда добрался до бутылки, то последовал совету Уолтера и сделал жадный, большой глоток. В холодильнике нашлось шесть банок пива, и я выхлебал полторы из них на закуску. Из окна я видел бедного Уолтера: тот опасливо развязывал шнурки, словно имел дело с враждебными змеями. Я одним глотком допил вторую банку пива, открыл еще одну.

– Ну и денек, просто не верится! – сказал я себе. Казалось, сам себе я стал незнакомцем, следовало дать себе какой-то совет, но в голову ни черта не приходило. – Как там говорится – рассадник напастей? – продолжил я. – Тут и не поспоришь. Сдается мне, тут вся утварь и весь инструмент зуб на парней точат.

В эту секунду меня пробила зверская дрожь – взошла от самых пяток и вплоть до кожи головы, – ощущение, будто дядюшка Таггс стоял рядом. То бишь я так и глядел в окно – Уолтер снял ботинок, достал из кармана жилета несколько красных пилюль, проглотил их, – но на деле перед глазами у меня стояло лицо дядюшки Таггса. Я ощущал его нутром; вонь грязной кухни, ударившая в ноздри, стала запахом самого дядюшки. Лицо у него приняло то самое выражение, которое я привык видеть за долгие годы, и меня осенило: именно это выражение неким образом воплощало собой старину Таггса, выражало его суть. Вид этот он принимал всякий раз, когда устранял поломку на моем авто. «Что ж, готово, – говорил он, – но пару дней – и такая-то деталь отдаст концы, так что проще тебе выбросить к чертям свое корыто». И мы оба понимали, что он прав, и оба знали, что не было и не будет у меня денег купить ту самую деталь, – и его масляные черные глаза ровно так же насмешливо поблескивали. Прежде мне этот взгляд растолковать не удавалось – не понимал я, что глубоко в душе дядюшка радовался не тому, что мог все починить, а тому, что знал, как все ломается.

Жуткое чувство, нечего сказать. И Черри я тоже видел – хотя видел, разумеется, не буквально. Я ощущал ее близость и запах. Милашка примерно моего возраста, бывшая хиппи – причем с такими достоинствами, что встреть я ее в старших классах, у меня бы на лице все прыщи полопались от возбуждения, – да только вот без глаз! Пустота посреди лица – даже мысленно не дорисуешь. И тут меня, конечно, пробрало. А что с остальными дядюшкиными красотками? У них как, глаза были? Уолтер окликнул меня. Взяв ему виски и пиво, я сказал себе:

– Тише. Головы не теряем. Даже хорошо, что все так сложилось. Рядом с лощиной бродить не будет, вниз не посмотрит.

Уолтер выудил из кармана еще краснышей и запил их виски. Затем залпом выдул одну бутылку пива. Прислонился спиной к стене амбара и угрюмо взглянул на меня.

– Ну и земля, дружище, – сказал он, – все засаду норовит мне устроить. Весь этот гадский участок.

Он уставился вдаль, кивнул, словно добавляя «то ли еще будет». Отпив еще виски, он погрузился в размышления. Мыслей у него вряд ли много было, но все же они часто занимали его часами кряду. Все складывалось как никогда удачно. Я решил порубить поленья, пока не подействуют красные пилюли, а затем вернуться в лощину и все там подчистить.

– Слушай, Уолтер, – сказал я. – Может, тебя в больницу? Только закончу партию – и отвезу. Потом порублю здесь, а после спущусь и приготовлю для еще одной.

Уолтер кивнул – и потихоньку забывался.

Я