Черная Песнь - Энтони Райан

сквозь мою защиту, вторгаясь в душу, - мелодия одновременно прекрасная и ужасная. Все его похвалы, все его дары, притворство братства, уходящего корнями в детство. Ложь. Песня заставила меня взглянуть на него новыми глазами, заставила увидеть искусственность в каждом выражении лица, расчет, который скрывался за каждым словом. Среди всего этого я разглядел только две истины: его любовь к Луралин и веру в собственное божество. Лживого, но, по его мнению, живого бога.

Воспоминания резко оборвались в тот момент, когда Кельбранд сразил Нефритную принцессу, избавив меня от зрелища поединка с Аль Сорной. Я почувствовал, что каким-то образом прикован к месту, попал в ловушку. Казалось, целую вечность я ничего не видел, не слышал и не чувствовал, кроме ощущения заточения. Мне казалось, что я слышу бешеный стук своего сердца, но вскоре я понял, что это всего лишь воспоминание о пульсе, поскольку у меня больше не было ни сердца, ни тела, в котором оно могло бы находиться. Несмотря на мою репутацию, страха в моей жизни было не больше, чем в жизни любого другого человека, неоднократно сталкивавшегося со смертью. Но я всегда обладал способностью повелевать им, контролировать его, направлять в ярость, которая расцветала, когда сражение переходило в битву. Но здесь не было битвы; было лишь осознание того, что я попал в ловушку, как муха, проклятая на бесконечное барахтанье в паутине. Страх быстро сменился ужасом - таким, который проглатывает человека целиком и заставляет его кричать, но у меня не было рта, чтобы закричать.

Тогда раздался рев, короткий, но злобный и полный нетерпения. Я не различил в нем слов, но каким-то образом сразу понял его приказ: "ТИХО!

Зрение вернулось, когда я почувствовал, что запутался в паутине, и слабый возглас любопытства пронзил мое существо. Из мрака показались два глаза - глаза, которые я уже видел раньше, сузившиеся в пристальном взгляде. Оно съест меня! Эта мысль всплыла на поверхность моего разума из-за бушующего потока страха. Я чувствовал его голод, такой же бездонный, как и раньше. Но тигр, видимо, не видел в моей душе ничего вкусного, потому что его пасть оставалась закрытой. Однако облегчение, которое это породило во мне, быстро исчезло, потому что его глаза приблизились, холодные и немигающие. Оно снова зарычало, на этот раз громче и протяжнее, и вновь прозвучал четкий приказ: Я ВОЗВРАЩУ ТЕБЯ! А ТЫ БУДЕШЬ МЕНЯ КОРМИТЬ!

Его воля охватила меня, словно гигантский кулак, обхвативший мошку, и сильно сдавила. Затем пришло ощущение, что меня снова вырвали из паутины и бросили прочь, как пылинку в бесформенной пустоте, падая и падая, пока что-то не поймало меня снова - еще одна паутина, но созданная из боли. Она затопила меня, сливаясь в огненные шары, которые удлинялись и вытягивались, превращаясь в конечности. За ними быстро последовала еще большая боль, ярко вспыхнувшая и превратившаяся в сердце, которое начало биться, даже когда вокруг него сомкнулись вновь выкованные ребра. Нити агонии превратились в вены, и огненная завеса упала на обнаженные мышцы нового тела, другого тела, превратившись в кожу. Боль утихла, когда тело затвердело вокруг моей души, но не уменьшилась полностью, задерживаясь в моем нутре, как горячее, злобное пламя.

Я кричал и от радости, и от беды, радуясь тому, что теперь у меня есть голос, которым я могу кричать. Кроме того, я кожей ощущал твердый камень под своим телом и ласку прохладного воздуха. Но радость скоро улетучилась, когда я поняла, что боль в животе нарастает, распространяясь с такой силой, что скоро убьет меня.

"Противоядие!" - приказал знакомый голос. "Быстрее!"

На язык попало что-то едкое, захлебнувшееся в конвульсиях, пока оно пробиралось в горло. Еще один короткий всплеск агонии в глубине души, а затем она исчезла, погашенная той гадостью, которую я проглотил.

"Открой глаза", - сказал тот же голос, и я почувствовала, как сильные пальцы сжали мою челюсть. Слезы хлынули густыми потоками, когда я моргнул, задыхаясь от резкого света горящего факела, поднесенного к моему лицу. Он навис надо мной, глаза смотрели в мои, жесткие и требовательные.

"У тебя есть для меня послание?" - спросил он, говоря на языке южных земель, а затем удивленно моргнул, когда я ответил на языке Шталхаста - слова были грубыми и, казалось, плохо подходили для рта, который их произносил.

"Кельбранд..." прошептал я. "Брат?"

Его рука соскользнула с моего лица, когда он поднялся во весь рост, и суровый взгляд на его лице превратился в приветственную улыбку. Какова бы ни была природа моих недавних злоключений, дар камня каким-то образом умудрился остаться в моей душе, и я услышал ложь, которую он произнес, так же ясно, как звон колокола. "С возвращением, Обвар". Он вернул мне моего пса, - наконец, перевел взгляд на него. Возможно, наконец-то он окажется полезным.

Великий город-крепость Кешин-Хо лежал под пепельно-серыми миазмами, казалось, невосприимчивыми к жесткому северному ветру, дующему со стороны Железной степи. На улицах не было ни одного жителя, кроме бродячих групп Шталхаста, Тухла и Искупленных, занятых поисками добычи. То тут, то там валялись трупы, но большинство из них было убрано за два дня, прошедших с момента падения города. Однако я мог судить об ожесточенности битвы по множеству почерневших руин, все еще добавляющих дым к затянувшейся пелене над головой.

"Тридцать тысяч или больше", - сказал мне Кельбранд, уловив ход моих мыслей со свойственной ему легкостью. "Именно столько стоило мне взять его, Обвар. Зрелище, надо сказать, было не из приятных. Я уже поручил нескольким ученым поработать над счетом. Еще одна глава в эпопею Темного Клинка, конечно же, после соответствующей редакции".

Он похлопал меня по спине и повел вдоль стены. Он вел меня к самой внутренней и самой высокой стене города, рассказывая о своих достижениях после моей смерти, а мой все еще сбитый с толку разум пытался ухватить все необходимые детали. Я многое пропустил, и главным упущением было взятие Кешин-Кхо. Он был объектом амбиций Шталхаста на протяжении многих поколений, и даже в муках дезориентации стыд за то, что я не сыграл никакой роли в падении города, мучил меня сильнее, чем хотелось бы.

"Не бойся, старина, - сказал он мне. "Когда мы двинемся на юг, нас ждет пир славы. Хотя, как ни печально, слава достанется твоему новому имени".

Я поднял на него глаза, внезапно ошеломленный странностью происходящего. Кельбранд был высоким человеком, но я всегда был выше и обнаружил, что мне не нравится это новое несоответствие в росте.

"Не