Мизанабим - Дарья Райнер

Он вскинул подбородок. Ноги были широко расставлены, руки скрещены на груди.

– Говори. Я буду слушать, а потом решу. Но сначала – расскажешь, как нашла тайник.

Невена набрала в грудь воздуха.

И сделала шаг.

☽ ⚓ ☾

Они петляют узкими проулками.

Шум стихает за спиной. Слух постепенно возвращается. Умбра слышит стук сердца – ритм шагов по гулкой мостовой.

– Далеко ещё?

– Почти пришли.

Нужды больше нет, и рука Вязги отпускает её ладонь. Умбре больше некуда пойти. Она и помыслить не могла, что останется во Внутреннем круге на ночь. Сомнений нет: в отношении бездомных у гиен особый приказ. Тюрьма и городская больница скоро будут заполнены. Проще избавиться от возможного переносчика хвори, чем кормить его или тратить лекарства.

Умбре нужна передышка.

Несколько минут отдыха – дать сердцу уняться – и, возможно, разговор с Петлёй, чтобы решить, что делать дальше. Братья знали тайные ходы, но все они вели во Внешний круг – по воде ли, под землёй… Из Внутреннего должны быть свои пути. На поверхности лежит только часть Клифа – того города, который знают добродетельные граждане. Они никогда не видели Изнанку, ревностно хранящую секреты.

…В одной из тёмных подворотен Вязга ныряет под железную сетку, придерживает колючий край, и Умбра следует примеру.

Они оказываются в глухом заднем дворике. Три стены без окон слепо пялятся друг на друга. Крыльцо завалено корзинами и ящиками, похожими на те, что высятся горой во дворе Крепости.

Умбра сглатывает. Пересохшее горло саднит после долгого бега.

Особый стук в дверь – она запоминает на всякий случай – и засов щёлкает с той стороны. Вместе с Вязгой они входят в брошенный дом. За порогом перешёптываются половицы.

То, что это заброшка, становится ясно сразу. Её новые хозяева – пиявки – жмутся друг к другу, сидя на матрасах и тряпье, постеленном на пол. Десяток человек Умбра насчитывает в комнате – туда ведёт короткий коридор. Истинные знают, сколько ещё прячется в кухне. Из-за ширмы доносится надрывный кашель. Вязга скрывается там, оставляя гостью на попечение старшей сестры.

Умбра не сразу узнаёт Петлю – не просто худую, как щепка, а болезненно-тонкую, со смятым, как бумага, лицом и запавшими глазами. Она выглядит лет на двадцать старше Вязги, хотя на деле их разделяет семь. Волосы на голове совсем редкие; видны островки белой кожи. У рта краснеют гнойные нарывы.

– Это ты. – Петля с трудом шевелит губами. – Снова принесла одеяла? Или пожрать? Так вроде нет, руки-то пустые… Чего хочешь?

Умбра не понимает, серьёзный это вопрос или горькая насмешка. Она отступает, делая шаг назад – на всякий случай. Пристальнее вглядывается в пиявок, пытаясь увидеть на бледных лицах признаки болезни.

– Вы давно тут, среди нутряков?

– Тебе зачем знать-то? Радуйся, что не среди вас.

– А хозяева?..

– Уехали, бросили, сгинули, – Петля пожимает плечами, – какая теперь разница? Это наше место. Иди в своё.

– Не могу. Мосты подняли, во Внешний круг не сбежать.

– Плохо дело, подруга. Застряла, значит, с нами-то, – смешок переходит в приступ сухого, надрывного кашля. – Боишься меня?

Петля шагает навстречу. Умбра отступает в коридор.

– Когда ты заразилась?

– А ты любопытная, как погляжу. Всё возьми да и выложи… Вязга!

– Чего? – тот откликается нехотя. В кухне гремит посуда, тонко звякает ложка, падая на пол.

– Когда я в Латунке-то была?

– Третьего дня!

– Значит, так.

Умбра не верит ушам. Выходит, не помог карантин: зараза гуляет по городу. Расползается, как змеиный клубок. Опоздали. Людей сжигали зря, теперь весь город превратится в Латунку…

– Ты была у лекаря?

Петля хохочет. Так же надрывно, как и кашляет.

– А ты? – она склоняет голову на бок. Проводит по щеке ногтями, срывая гнойные корки, отчего становится похожа на странное насекомое во время линьки. – У многих докторов-то за свою жизнь была? У внешников всё просто: не лечит брага или настойка из огницы – вылечит топор. А тут… На таких, как мы, не тратят пилюли. Что толку-то? Бросают на корм гиенам. У них будет мно-ого забот в ближайшие дни, – протягивает она певуче и хрипло.

Умбра не уточняет, у кого именно: врачей или жандармов. Очевидно, что и у тех и у других. Миножьей хвори без разницы: чешет всех под одну гребёнку, не разбираясь.

– А Вязга?

– Чего Вязга-то?

– Ну, он же от тебя… И остальные тоже.

– Он крепкий, – отрезает Петля. Скребёт голову. Её движения становятся рваными, суетливыми. Умбра вспоминает Каллиму, и желудок – на счастье, пустой —сводит в болезненном спазме. – Хоть и младший, а крепче меня. Оставайся, если хочешь. Верну долг одеялом. И сухарь лишний найдём.

Умбра качает головой.

– Мне в Крепость надо. Твои знают тропы? В обход мостов.

– Не-а, Змеевы сыны знают. Но тебе к ним не надо. И домой тоже.

– Почему?

– Ещё не поняла, рыбёшка? Она в тебе. – Петля улыбается сквозь боль; сукровица выступает из лопнувшего волдыря и течёт по подбородку. – Она уже в тебе.

☽ ⚓ ☾

– Есть в тебе что-то, – произнёс он задумчиво. Пока ещё чужак, без пяти минут Скат.

Невена хмыкнула.

– И что это?

Они шагали по улицам Стального квартала – не рядом, как добрые знакомые, а на расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Так спокойнее. Сохранялась иллюзия, что она… что? Вырвется или убежит? Даст отпор при случае? Вряд ли. Но иллюзии – вещь коварная, в отличие от уверенности. На них долго не проживёшь – как на одной воде без пищи.

Внешний круг спал. В редких домах горели огоньки; заводские трубы выдыхали дым с лепестками сажи.

– Пытаюсь понять. Честность или… кор саат. Говоришь как есть. Не пытаешься показать себя с лучшей стороны. Многие врут или приукрашивают: на словах разливаются морем, а на деле – сухой плевок.

– Сурово ты.

– Как есть.

– Что значит это слово?

– Кор саат? Чистое сердце. Правдивое. Легко с таким жить. Говорят, ложь надо запоминать, в себе носить, а правда – уже часть тебя.

– Та-мери говорят?

– Да.

Она вглядывалась в лицо, скрытое под тенью капюшона. Резкий профиль, хищный нос с трепещущими крыльями. Он словно принюхивался к чему-то, пытаясь вытянуть из дымного клубка нити других ароматов.

– Ты из них? Полукровка? – высказала догадку вслух.

Но нет, он покачал головой:

– Родился в Ласере, много путешествовал. Мастер обучил языку. Он знал много обычаев… и не только. Мы обошли с ним полсотни островов – Окраинных в том числе. От нуля до тридцатого меридиана.

– Он погиб?

– От болезни. Или проклятия, как сам считал.

– Извини, не стоило…