Мизанабим - Дарья Райнер

class="p1">Жизнь полна случайностей – редких событий, непредсказуемых и пугающих, как чёрные лебеди среди белых братьев. Но Умбра знает, что эти события иногда приводят к удаче, подталкивают в верном направлении, как тот тайник, что привёл её к Скату. Каллима говорила, все нити связаны: дёрнешь за одну – потревожишь другие; крепкие вытерпят, слабые порвутся.

Люди – как нити.

Шёлковые или шерстяные, гладкие или путаные. Белые, красные, цвета морской волны, как любил говорить Карп, или вобравшие в себя несколько оттенков за долгую жизнь. Каллима в представлении Умбры была тёмно-фиолетовой, как спелая слива. Сладкая, с ядовитой косточкой в сердце. Она верила в проклятия – и проклятие её убило.

Умбра замирает на пороге, прежде чем опустить ладонь на дверную ручку. Оглядывается. К счастью, позади никого. Верхняя улица Хребта погружена во мрак: белых знаков здесь нет, но двери заперты. Горожане спят или молятся Истинным в ожидании завтрашнего дня.

Раз, два, три.

С третьим ударом сердца она входит в дом, из которого бежала в панике, уже готовясь к чему-то запредельному и смиряя ум, как учил её Скат.

«Дыши на четыре счёта и повторяй про себя то, что помогает».

«А что помогает?» – спросила она тогда.

«Это личное, у всех по-разному. Нет какого-то общего заклинания. Кому-то достаточно фразы «я жив», чтобы преодолеть смерть».

Он говорил именно так. Нельзя победить смерть, но можно её преодолеть. Иногда Умбре казалось, что она понимает Ската; иногда – что ей только кажется.

«Мой страх остался снаружи».

Она перешагивает порог. Внутри тепло. Темно. Свечи давно погасли, но аромат благовоний ещё растекается в густом воздухе.

Умбра вытягивает руки, проходя на ощупь несколько шагов. Здесь явно не одна комната – больше. Но Каллима осталась там, где принимала гостей: раскладывала карты, связывала нити в узелки… Умбра не хочет видеть тело.

«Мой страх остался…»

– Нет, – её перебивает тонкий голосок, – твой страх всегда в тебе, глупая. Нельзя же за порогом оставить голову и войти без неё. Хотя… – девочка хихикает. – При желании всё можно.

– Ты кто?

Умбра отшатывается и больно ударяется плечом. Невидимая собеседница ходит рядом: деревянные башмачки стучат по полу. Она что-то распевает себе под нос. Похоже на стишок или считалочку, но явно незнакомую.

– Я дочь хозяйки, а вот ты, – слова будто палец, тыкаюший в грудь с недетским высокомерием, – кто такая?

– Умбра.

– Зачем вернулась? Всё ходят и ходят тут… Матушка сердится. Много дураков приходило к этой… самозванке, которая хозяйкой себя считала. Как бы не так! – Презрение какое-то деланое, ненастоящее. Как реплика в театре, заранее отрепетированная.

– Она умерла? – севшим голосом спрашивает Умбра, сама не понимая зачем. Этот диалог кажется чистым безумием, так что… Терять нечего.

– Ну как… ходит тут. Держится пока. От матушки прячется. Если захочешь позвать – вернётся. Но скоро уйдёт, всё равно её выживем.

– Куда?

– Ну ты и правда глупая! Кто ж расскажет? Мы бы не сидели тут, если бы знали, что там. Или сидели… – девочка обрывает саму себя, – если там хуже.

– А вас… тут много? – она задаёт вопросы осторожно, стараясь не рассердить маленькую хозяйку и понять как можно больше. Встречаться с «матушкой» Умбре не хочется.

В главной комнате хлопает дверца. Звук зажигающейся спички. Крошечное пламя расцветает на столе, нервное и дрожащее, оно стремится снова исчезнуть. Неповоротливая тень, горбатая, скрюченная, скрывается за занавеской.

– Это Огарок. Ходит тут, зажигает… Не умеет больше ничего, – башмачки снова топают, от порога к столу.

– Нет, подожди! Не гаси свечку. Пожалуйста.

Девочка медлит. Держась за край стола, складывает губы, готовится задуть огонёк.

Теперь Умбра может её разглядеть. Бледная, лет восьми или девяти, с пушистыми светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Взгляд тяжёлый и тёмный – ни зрачков, ни радужки. Маленький нос и пухлые щёки; на левой скуле темнеет кровоподтёк. Брови капризно нахмурены. Одета маленькая хозяйка в ночную сорочку до пят – с кружевными оборками по краю подола и рукавов. На плечи наброшена вязаная шаль – слишком большая для девочки, явно принадлежащая матери.

– Ну, что смотришь? Никак вы к ночи не привыкнете, сразу за свечи и лампы хватаетесь. Глупые.

Сжалившись над гостьей, ворчунья отходит от стола, не погасив огонь. Тук-тук. Занавеска качается.

– Спасибо, – выдыхает Умбра.

– Огарок тебе не покажется. Он у нас стеснительный. Утопили горбуна в канаве, он теперь мёрзнет, костями гремит, огонёк ищет.

– А почему не ушёл?

– Матушке должен. Как и все остальные: Пастырь, Раззява, Скрипач со второго этажа… Жильцов в доме полно. Только они все старые и не разговаривают. Мне-то всего… – Она загибает пальчики. Хмурится. Сбивается. Начинает заново. Топает ногой.

– Видишь?! Я тоже начинаю забывать. Скоро буду как они, бессловесной… Ни сердца, ни имени – ничего.

– Не говори так. Должен быть кто-то, кто тебя помнит.

– Мы с матушкой вдвоём жили, соседи не в счёт, я их почти не видела! – Башмачок топает с досадой. – Теперь есть ты.

– Я ведь имени твоего не знаю.

Девочка размышляет. Хмурит лоб. Буравит гостью неживыми глазами.

– Ясвена. Матушка говорила, отец был родом из Сурда, восточной про-вин-ции, – по слогам деловито проговаривает она.

– Да, знаю, – кивает Умбра, – это далеко, на континенте. Вторая по размеру часть империи.

– Так ты не глупая, что ли?

Если бы перед ней стоял живой ребёнок, она бы рассмеялась.

– Глупая. Но кое-что знаю. Наши имена похожи: я Невена.

– И что это значит? Мне говорили, что «ясва» – это слёзы. Я долго плакала, когда родилась… и матушка решила так.

Умбра качает головой.

– Моя мама умерла в тюрьме, я её не помню. Некому было объяснять. Я выбрала другое имя, – говоря, она осторожно приближается к столу, – и другую семью.

Умбра отводит взгляд от Каллимы, распростёртой на полу. Она лежит лицом вниз, густые чёрные кудри укрывают плечи беззвёздным покрывалом.

Она понимает, почему длится разговор: маленькой хозяйке здесь попросту скучно – одной или в окружении других скованных, немых за давностью смерти. Ей, как и всякому ребёнку, нужна компания. Как Вязге тому же… Перед глазами всё ещё стоят его острые глаза и оберег, зажатый в пальцах.

– Ясвена, – начинает она, думая, как не разгневать девочку, – можно мне взять несколько вещей?

– Из дома? Ты что, глупая воровка? – Каблучок стучит громче прежнего.

– Нет! Вернее, да… Моя семья – мы называем себя братством – иногда крадём у богатых людей, чтобы выжить. У нас нет семей, только мы… друг у друга. В город пришла болезнь, а тут, – она указывает жестом на ящички, – должно быть лекарство.

– Самозванка сказала? – Ясвена