Владимир Коваленко - Крылья империи

— Ясно, — сказал Петр.

— Что? — жадно поинтересовался Иван.

— Мне надо отпустить усы. Роскошные и густые. Мне кажется, Лиза возражать не будет…

Иоанн досадливо махнул на него рукой и ушел. Как всегда, когда Иван лез к нему с душой нараспашку, Петру стало стыдно. Он так выворачиваться не мог. Душа у него залегала где-то поглубже желудка, и проблеваться на людях император еще мог — хотя давно и не делал, — а вот высунуть на воздух эту нежную эфирную субстанцию никак не получалось. Нежную и грязную. После подобных искренностей ему всегда хотелось пойти принять ванну. Если человек не святой, он непременно имеет внутри, кроме тепла и света, еще какую-нибудь гнусь. И если распахивается слишком широко — дрянь выходит тоже. И пачкает других. Потому и изобрели специального ассенизатора душ — духовника. Чтобы человеку было куда излить свои нечистоты.

Увы, официальная церковь давно занималась лишь грехами, упившись властью над душами и отнюдь не замечая, что те нуждаются в очистке. Оставалось держать всю дрянь в себе, пропуская каждое слово и каждый взгляд сквозь фильтр сердца. А яд копить внутри, приберегая для врагов.

Если бы ирокезы напали внезапно, виргинцы были бы вырезаны мгновенно. Но индейцы решили месть просмаковать. И сообщили обреченному отряду, что вокруг собралось двадцать тысяч воинов. И что какими способами пытать побежденных, вожди еще не решили. А когда решат, вот тогда и нападут. Солдаты были так напуганы, что даже забыли убить парламентера. И тот, сплюнув, ушел восвояси.

Сильное существо может себе позволить быть добрым. Просто потому, что имеет выбор. У слабого выбор меньше. А если слабый выбивается в сильные… Что ж, он уже привык к жестокому выбору. Увы, каждое существо приходит в этот мир маленьким и слабым. И кто-то обязательно должен на первых порах прикрыть его собой. Чтобы зажатый миром в угол детеныш не превратился со временем в огромного пасюка. Сквозь незаметную дрожь в медведистых лапах готового всем доказать, что он уже силен.

Североамериканские колонии заселялись неудачниками. Культ успеха, упоение своей силой. Постоянное желание убедиться в собственной силе. И искренняя паника после получения малейшего щелчка. А вдруг сила ушла? Унижения, нищета, голод? О нет! «Никогда снова» — слова, достойные герба нации эмигрантов.

Именно эти слова гнали их вперед, не давая успокоиться. Заработан миллион? Но разве этого хватит на длинный черный день? Мелькавшие перед самым носом громадные птицы с драгоценным пером — сколько на них было потрачено пуль. И все впустую. Кровь виргинцы видели. И даже два-три пера подобрали. Но ни единой тушки!

— Похоже, они выносят своих, — похохатывали охотники, чтобы не называть себя мазилами.

Разумеется, они были правы. Только подобная мысль им и в голову не пришла. А значит, не догадались они и о том, что их заманивают. А если бы и догадались, предположили бы впереди обычную засаду. А не разоренный ирокезский город.

Было видно, что индейцев застали врасплох. И поступили с ними вполне в англосаксонском духе. То есть перебили всех от мала до велика без лишних затей. При этом было очевидно применение европейской техники. Такой, как бомбы с дистанционными трубками. Казалось, несколько мортирных батарей — кто их приволок в эти леса? — дали дружный залп по заранее пристрелянным целям. Дома, неприятно напоминающие европейские — бревенчатые, обмазанные землей и утепленные мохом хатки, — были разворочены взрывами изнутри, и если в них некогда и было какое-то туземное своеобразие, то во вздернутых бревнах и разбросанной щепе со следами пороховой копоти его не осталось. Так же могли бы выглядеть взорванная ферма, охотничий домик, хижина старателя. И ни одной воронки рядом. Каждая бомба попала точно на крышу. Кое-где развалины были немного растащены. Судя по всему, победители что-то искали. Кого-то. Уцелевших. Которых тут же и добили.

Что поразило Вашингтона — на телах почти не было пулевых ран. Все больше резаные да колотые. Нанесенные индейскими копьями и томагавками. Это ему очень не понравилось. Выходило, что европейцы, да еще редкие мастера стрельбы навесом, после удачного огневого налета пошли в рукопашную атаку. Это было нормально. Но при этом они пользовались только трофейным оружием.

Несколько домов на отшибе разрушено не было. Там нападавшим и было оказано хоть какое-то сопротивление. Полковник поспешил туда. Рядом с мертвыми воинами на окровавленной траве рассыпались белые и красные перья.

— Чертово перо, — пробормотал Вашингтон.

Когда же он увидел пустые клетки — догадался. Кто-то его опередил. И на радостях даже бочки с уже собранным пером оставил. Это стоило сотни фунтов. Значит, в клетках были те самые большие райские птицы.

— Надо отсюда уходить, сэр.

Чтобы в английской армии нижний чин обратился к офицеру без разрешения? Немыслимо. Но в виргинской милиции были другие нравы. Седоусый сержант был ветераном поди-ка всех колониальных и индейских войн. Послушать его стоило. Даже если, разговаривая с офицеров, он не вынимал трубки из зубов.

— Кем бы ни были парни, сделавшие это, они отсюда смылись. И вот что я вам скажу, сэр, — это везучие парни. А мы наоборот, сэр. Именно поэтому нам надо скорее отсюда уходить. И так половина шансов за то, что догонять теперь будут нас.

Полковник кивнул с некоторым раздражением. Он тоже так думал и только собирался отдать приказ — а вот теперь пришлось изображать командирское раздумье.

Его солдаты между тем не отказали себе в обычной процедуре — посмотрели, не осталось ли чего. Оказалось, победитель не взял себе никакой добычи. Потому они разбрелись, выискивая ценности. И когда соблюдший достойную паузу Вашингтон велел строиться и уходить, повиновались нехотя. Когда же полковник навел в своем войске некоторый порядок, пришел индеец с сообщением.

Никогда снова. Виргинцы полковника Вашингтона не были исключением. И он знал этот простенький ключик к сердцам земляков. «Если мы и этого не сумеем, мы слабаки». И вместо толпы растерянных людей, сжимающих в судорожно дрожащих руках никчемные мушкеты, снова появляется храбрый и боеспособный отряд. «Другие это делали, парни». Вы не читали Ксенофонта. Вы не слыхали о Фермопилах. А Лукулл? Его окружило сорок тысяч армян… А армяне это вам не индейцы, это люди! А что вытворил Кортес? Вот это были храбрые ребята, хоть и испанцы! Какие-то латиносы двумя неполными сотнями разбили сто тысяч воинов. Нам вообще нечего делать! Нас триста. Мы настоящие англичане и настоящие протестанты. А дикарей вокруг всего несколько тысяч. Сколько точно? Перебьем — подсчитаем.