Владимир Коваленко - Крылья империи

— Все равно лес придется сводить, — рубил рукой Баглир в Тобольске. — Останутся только отдельные очаги, носящие парковый характер. И если лосей, оленей и — тем более — белок там еще возможно терпеть, что прикажете делать с волками, медведями, даже кабанами? Вот скажите, Федор Иванович, по Версалю волки шастают?

В приемной скучал конвой, из-за которого Баглир чувствовал себя не то арестантом, не то монархом. Ближе ко второму. Все-таки хорошенькие девушки не слишком часто служат в полиции. А если и служат — то обычно находят более интересную работу. Другое дело — свита владетельного князя, особенно экзотического. Восточные владыки вообще склонны к экстравагантности, и если эксцентрика мусульманских султанов, шахов и халифов скована рамками Корана, то уж государи-буддисты, конфуцианцы и синтоисты регулярно организовывали женские батальоны, полки и даже дивизии.

Некоторые из них были вполне боеспособны. По крайней мере тот, который сформировал для императора государства У великий Сунь-Цзы, — наверняка. Впрочем, что бы ни заставляло так поступать здешних властителей, у лаинцев причины были проще. На ожидавшей их большой стройке мужские руки были нужнее. Да и осталось их слишком мало после всех неудачных войн. Настолько мало, что разговоры о введении многоженства шли совершенно всерьез, и князь Тембенчинский был искренне рад, что к нему, почета ради, приставили конвой, а не гарем.

Сюзеренитет Баглира был признан официально, как только лаинцы убедились, что земля обетованная обернулась не миражом или засадой, а вполне пригодной для жилья территорией с заранее выстроенными неказистыми жилищами, запасом продовольствия на ближайшую зиму и складом примитивных инструментов. И немедленно внесли в план города княжеский дворец. Ходили по пятам, смотрели в рот: не изречет ли мудрость несказанную?

«Если вам нужно что-то еще, сделайте сами!» Эту фразу князя Тембенчинского, сказанную в Сенате по поводу очередного увеличения ввозных пошлин, неведомо где услыхавшие ее лаинцы, смакуя, повторяли к месту и не к месту.

— И много еще вашего брата ты собираешься сюда переселить? — продолжал брюзжать Соймонов. — Больше ни одного промыслового района не отдам, пусть хоть на каторгу сошлют. Селитесь в тундре!

— Я, собственно, так и планирую, — обрадовал его Баглир, — но новых переселенцев, скорее всего, скоро не будет. А развитие поведем на север.

Мародеров надобно вешать. И если бы казак Емельян Пугачев воевал с турками в армии Румянцева или Чернышева, висеть бы ему на задранных вверх оглоблях какой-нибудь провиантской или амуничной повозки. Но генерал князь Долгорукий некогда начинал рядовым и к нижним чинам относился снисходительно. А потому Пугачева всего лишь высекли. Милости тот не оценил. Потому как запрещение грабить для казака тех времен было как запрещение прыгать для кузнечика. Действенно, только если ноги оторвать.

А потом на Дон и Яик начали прибывать правительственные комиссары и наводить там порядок. Поначалу ворчала только старшина. А как выяснилось, что вместо хлебного жалования ожидаются налоги, за сабли ухватились все. Ждали только повода.

Насчет налогов с казаков граф Шувалов перемудрил. Логика была простая. Если уж налогу подвергли дворян, а служить теперь обязан всякий смерд, за что казачеству привилегии? Простейший довод — за боеспособность — никто не привел. Увы, в турецкую войну они показали себя слабо. Турок не догоняли, увлекаясь грабежом обозов, оставив эту главную работу легкой кавалерии — егерям. По части превращения в пехоту драгуны выглядели убедительней. Рубка сабля на саблю? А кто так воюет в конце восемнадцатого-то века? Разве только дикари! Но, ежели придется, то, сперва очистив стволы своих коротких винтовок дружным залпом и опустошив обе пары пистолетов, эту работу быстро и красиво выполнят карабинеры. Вот эти солдаты и эти кони стоили своих немалых денег.

Универсальность и неприхотливость казака в глаза бросалась. Не заметили. Впрочем, теперь казаком именовался всякий ополченец. И это тоже раздразнило «настоящее» казачество. Привыкшее себя считать отдельным сословием. Так что знаменитый яицкий бунт вышел не столько русским, сколько казацким. Вполне осмысленным, даже корыстным. Но и беспощадным оттого никак не менее. А главное, истовым.

Восставшие легко сносили учебные гарнизоны ландвера, рекрутов принуждали к измене. Не понимали — гулять им до подхода регулярных войск. В том числе — кирасир.

Лошади, управляемые без поводьев. Закованные в сталь бойцы, держащие четкий строй на любом аллюре. Булатные палаши со стальными гардами. В строю кирасира поразить холодным оружием было невозможно. Да, с тех пор как главным требованием к кирасиру стали мозги, личный состав измельчал. И все равно — покинув насиженные кабинеты и надоевшие казармы, они были готовы совершать невозможное.

Под Самарой их было аж три сводных эскадрона — всего двести пятьдесят четыре человека. Они, увы, опоздали — ландвер вышел в поле, чтобы не подвергать город штурму.

Гарнизон последний раз прошел по городу в парадной форме, развернув знамена, церемониальным маршем. И немногие неказистые украшения, положенные воинам ландвера, блестели ярче всех бриллиантов мира. Эти люди шли умирать за тех, кто оставался в городе. Чтобы выиграть им несколько часов для бегства. Привычные и довольно неприятные соседи превратились вдруг в единственную надежду обывателей. Их проводили цветами и слезами, поняв вдруг сущность воинов — тех, кто исполняет свой долг по их, горожан, защите даже тогда, когда выполнить его невозможно иначе, как ценой собственной жизни.

Судьба отряда осталась неточной и неизвестной, зато, по непроверенным сообщениям, вторая по величине армия повстанцев, возглавляемая неким Емелькой, находилась уже в виду города. Властей в городе не было. Генерал-губернатор ушел с ополчением. В его кабинете сидел грустный вице, то есть заместитель по внутренним делам, опровергая аксиому о том, что палачи и тюремщики — трусы. В остальном присутствие было пусто.

— Герои ушли, трусы бежали. Один я — сам не знаю кто, — сообщил этот простой служака. — Полиции нет, кирасирское отделение — пять человек — внизу, на первом этаже.

Командиры эскадронов переглянулись.

— Даже для меня это слишком, — заявил ротмистр Зузинский. — Предлагаю отступить. Приказ нам был дан какой: оказать содействие в обороне города. А содействовать некому, ergo, господа, мы сами себе хозяева.

Любил он вставить латинское словцо.

— А здорово генералы растерялись. Да и что Михельсон за генерал… Помнится, ни Тембенчинский, ни Суворов ни разу не отдавали приказов в форме «оказать содействие», — заметил другой комэск, Сухарев.