Владимир Коваленко - Крылья империи

— Угу, — согласился Петр, похлопывая по туго набитому животу под напряженными пуговицами едва не трещащего мундира, — сейчас вот рожу неведому зверюшку. Хочу умную и симпатичную. Как Виа Тембенчинская.

— Ты все сводишь к шуткам!

— Вот такая я несерьезная сволочь. Главный пакостник Европы.

— Но я говорю серьезно. И тебя прошу не ерничать хоть полчаса. Дело не в опасности очередной воинской потехи и не в возможности получить пулю на прогулке. Все куда хуже.

Петр снова пыхнул трубкой. Потом принялся задумчиво ее выколачивать.

— Страна меняется. Постепенно, плавно, поэтому незаметно. Обычному глазу. А вот у меня Господь сдернул пелену. Оглянись, брат! Просто оглянись по сторонам. И не узнаешь ни города, ни государства. Такого, каким оно было еще семь лет назад. Даже дома переменились. Что осталось от Адмиралтейства — шпиль? От Зимнего — колонны? На что похожи мы сами? Я не большой сторонник мирских радостей. Не святой, но слишком долго прожил без — и привык. Я помню, как меня выдернули из тюрьмы — на бал… Недавно случайно был на городском балу. Все было правильно и достойно. И ничто мне не кололо глаз, пока не увидел переминающуюся с ноги на ногу кучку иностранных дипломатов. Французский посол, австрийский, чей-то еще. Я к ним подошел, говорил какие-то незначащие фразы. А сам смотрел в их глаза. Видел в них страх и изумление. Понимаешь, Петр, тогда, семь лет назад, они были тут своими, ничем не отличались от русской знати, в чем-то даже задавали тон. Теперь же они выглядели ряжеными или варварами. Безусловно, чужими. Все эти туфли с бриллиантами на пряжках, чулки, кружевные манжеты, парики… Вы давно видели на улице человека в парике? Никого! Даже стариков из прошлых царствований! И еще — иностранные дипломаты были без жен.

Потому что явиться на сегодняшний русский бал в европейском наряде невозможно! Даже на маскарад. Также, как в кимоно или в сари. Нужно русское платье. А его они надевать не хотят. Видимо, считают неприличным. И вот стоят они, жмутся друг к другу, как белые люди в каком-нибудь Китае. А в глазах смертная тоска. И осознание — вчера они здесь были свои. Теперь чужие. Я тоже пришел в ужас. Безумие и страх заразны. Тут было понемногу и того, и другого. Я метался по залу и находил черты перерождения в знакомых лицах. Я видел стальной лик Румянцева, стальной, под тонкой кожей, как его погоны стальные под суконной оболочкой, руку, сжимающую рукоять ятагана. Шпаги придерживают не так. Я видел хищное рыло дельца с чертами графа Строганова. Чернышев, Шувалов, Спиридов… Искал знакомых — находил похожих на них людей другой нации, другой эпохи. О, если бы я мог поверить, что это оборотни или подменыши. Это были все те же люди. Просто то новое, что преобразовывает Россию, добралось до них и отметило несмываемой печатью. Я говорил с ними. Они ничего особого не замечали и казались себе самими собою. Я представлял их себе прежними — и они прежние казались мне смешны и нелепы. Наконец людской смерч забросил меня к зеркальной стене — и я встал лицом к самому себе. И не узнал себя. Суровые бесцветные глаза. Рот щелкой. Старообразные узловатые пальцы. Жесткие складки вдоль носа. Это я? Я понял яд Михаила Тембенчинского во время наших размолвок. Я видел в себе его друга — а он видел вот это! Тут музыка разорвалась, молнией ударил жезл распорядителя, громом ударило объявление. И явилась она, твоя любимица. Тембенчинская. Против обыкновения, не в мундире. А в своем запасном образе.

— Черная полька?

— Именно. Маскарадный костюм, архаика — семь лет назад. Мрачное великолепие, дух эпохи… У нынешней эпохи тот же дух. Вот она казалась естественной и правильной. Больше, чем все остальные. Она шла, и вокруг нее просто распространялась правильность и целесообразность. Она проходила — спины выпрямлялись, подбородки вздергивались, глаза загорались. Зал наполнялся исполненной чести горделивостью. Знаешь, как русские теперь кланяются? Даже царям, обоим сразу. Присмотрись. Голова сначала запрокидывается назад, потом резкий кивок — в нормальное положение и снова наверх, а уж оттуда, полегоньку возвращается назад. До такого даже поляки и испанцы не додумались, хотя других таких гордецов поискать.

Царь Иван выдохся и умолк — а человек всенепременно выдыхается и умолкает, если его не поощрять хотя бы отвлеченным угуканьем. Тишина — бич ораторов. Петр с детства выработал в себе свойство непрерывного молчания, даже под потоками упреков. Подробная опека со стороны тетушки Елизаветы к тому просто вынудила. Когда же Петру надо было что-то сказать, он писал. Например, докладную записку о вреде войны с Пруссией. Как не любила эту манеру Екатерина! Петр внутренне улыбнулся, выпуская клуб дыма. Иван, конечно, личность неуравновешенная, сиречь односторонняя. Мир для него по-прежнему остается местом, а не потоком. Прожил, не вылезая из Синода, полдюжины лет, и теперь ему кажется, что не он постарел и повзрослел, а мир сместился. Однако это все эмоции, измышление гипотез, от чего воротил нос великий Ньютон. Но — почему бы не произвести опыт? Или даже серию опытов? В соответствии с естественнонаучным подходом.

И вот — старый, коронационный портрет установлен бок о бок с венецианским зеркалом (фабрики Ломоносова, дорого берет — однако дешевле итальянцев) в полный рост. Петр привычным взглядом мазнул по портрету, мол, да, это я, тысячу раз видел. Так же спокойно обозрел отражение — все в порядке, ширинка застегнута. Сделал шаг назад.

Слева на него скучающе пялился неприятный субъект в кричащих цветов одежке. Все старания художника придать достоинство этой нескладной фигуре пошли прахом. Подгибающиеся под выпяченным животиком тонкие ножки, оттопыренные в стороны руки, кочевряжистая поза с претензией на вальяжность. Гладкая треугольная рожа неестественных цветов, явно перепудренная. Только в широко поставленных глазах было нечто обнадеживающее. Я настоящий тут, внутри, подсказывали глаза. Как выскочу, как выпрыгну.

Справа оценивающе приглядывался плотненький тип, слегка вытолстевший из мундира. Округлившаяся физиономия с двумя подбородками уверяла в некоторой решительности. На лбу, крестом — пара неглубоких морщин. Горизонтальная — жизнь била несильно, вертикальная — думает больше по верхам, да и то не всегда. Кожа нездоровая, в следах от оспы. Прогнувшиеся коленками назад ноги в зеркалящих сапогах. Одна рука покоится в кармане необъятных кавалерийских штанов, другая придерживает тяжеленный палаш, почти что меч. И все-таки есть в этом образе неуверенность и незавершенность. Чего-то решительно не хватает.

— Ясно, — сказал Петр.

— Что? — жадно поинтересовался Иван.