Алан Фостер - Сын чародея с гитарой

На верхнем ярусе Темные двинулись вперед, их приободрило, что Берсеркер безоговорочно повинуется главарю. Поначалу неохотно, но все смелей и громче их хор гнусавил зловещую молитву.

Запели наконец и Сквилл с Нииной:

Дайте ему в зубы,Съездите по носу,Скулы своротите,Залепите в глаз.Сами приструнитеВашего барбоса,А не то, клянемся,Разозлит он нас!

Банкан, неистово играя, крикнул друзьям:

– Да вы спятили! Это что, по-вашему, чаропеснь?

Сквилл состроил рожу, а Ниина отмахнулась – она мучительно сочиняла новый куплет.

– Че ты от нас хочешь, чувак? И так жилы рвем.

На полу зашевелились куски стекла и металла. Они отрастили сияющие крылья, взмыли и бесстрашно ринулись на приближающегося бульбыка. Одни отскакивали, не причинив ему вреда, и бились в судорогах на полу, другие превращались в пыль под громадными копытами.

В воздух поднялся даже изуродованный стол. Кожистые изумрудные крылья вознесли его к потолку, и оттуда он метко спикировал на голову монстра. Тварь поменьше непременно откинула бы копыта, но Берсеркер лишь присел, а затем ухватил алмазной твердости зубами заколдованный предмет меблировки. Трогательно посучив ножками, стол успокоился навсегда.

– Сдавайтесь! – кричал сверху Драу. – Берсеркера вашими простенькими мелодиями не одолеть! Его защищает всеобъемлющая вуаль невежества! Он несведущ в колдовстве, он не понимает чаропения, он не постиг даже азов чудотворства, и, следовательно, против него эти средства бессильны. Это просто гора мускулов с зубами и рогами. Только мой голос способен проникнуть сквозь толстую кость и добраться до сокрытого под нею умишка.

Выдры запели другую песню. Над полом заклубилась эфемерная шипучая дымка – очевидно, она стремилась закрыть твари обзор, но бульбык лишь чихал и раздраженно мотал башкой.

Банкан носился по комнате с быстротой, которой откровенно завидовала его сообразительность. Да, чаропение не помогало против этого абсолютного оружия Темных, о чем юноша сообщил друзьям.

– Должно помочь. – Ниина лихорадочно придумывала свежие стихи. – У Джон-Тома и Маджа всегда получалось, и у нас получится.

– Я не Джон-Том.

Банкан метнулся вправо. Бульбык тоже прыгал из стороны в сторону, предугадывая его уловки.

– Тогда изобрети че-нибудь такое, до чего твой папаня вовек бы не додумался, – воззвал к нему Сквилл. – А не то нам крышка, клянусь слюнями трубкозуба.

«Легко сказать, – устало подумал Банкан. – Трудно сделать». От изнеможения подкашивались ноги. Пальцы одеревенели, да и у выдр глотки не луженые. Ничто не брало беспощадного монстра. Одно движение кошмарных челюстей – и юноша превратится в кровавый фарш.

В голове забрезжили стихи, и он приободрился. Однажды это уже сработало. И хотя в чаропении повторяться рискованно, выбора нет. Да и что они теряют?

Ниина выслушала и, стараясь уследить одновременно за ним и за хищной горой мяса с зубами, проговорила:

– Бансик, ты уж прости меня за предубежденность, но разве сейчас подходящее время для детской болтовни? Нам нужна сила, нам нужна мощь, нам нужно…

– Нам нужно что-то принципиально иное, и в этом твой брат совершенно прав. Помнишь собачью песенку, ту, которой на болоте от гончих отбились? В ней точно есть сила, надо только спеть ее по-другому. – Он все пятился, а стена была совсем близка, и близок был монстр. Банкан уже представлял, как брыкается и корчится на его внушительных рогах. – Я начинаю, а вы со Сквилом подхватываете.

Внимательно слушайте и…

С ревом, от которого со свода посыпалась известка, бульбык опустил голову и атаковал.

– Врассыпную!

Банкан кинулся вправо. Рога врезались в каменную стену, зубы пронзили воздух там, где он стоял долю секунды назад. Для своих габаритов чудовище было чрезвычайно подвижным. Оно отпрянуло в сторону, чтобы отрезать Банкану путь. Бульбык уже понял, что его жертва в ловушке. На сей раз он даже не потрудился опустить рога.

Издалека донесся крик Виза. Птица уговаривала Снугенхатта подняться на ноги, но тот упорно не приходил в себя. Теперь все зависело от Банкана и выдр. И юноша дрожащим голосом затянул песенку, которую выучил в детстве, песенку, которая недавно так здорово помогла ему и его товарищам. Только… на этот раз слова звучали иначе. Даже ему они казались слезливо-приторными.

Расчет строился на том, что Сквилл с Нииной соображают так же быстро, как бегают. Близнецы уже пели эту песню, и теперь им будет легко переделать простенький текст.

Равнодушный к музыке, бульбык смотрел то на человека, то на выдр и решал, с кем покончить в первую очередь.

Банкан, слушая близнецов, был вынужден признать: им удавалось вкладывать в пение истинные чувства. На этот раз песенка была полна пафоса и сожаления, печали и боли. Он заиграл медленнее, они запели спокойнее, и вместе им удалось создать ауру неизбывной тоски, и тоска эта вскоре заполнила все помещение.

В крипте не появились светящиеся облака, но дуара пульсировала густой темной синью, и та великолепно подчеркивала музыку, которую Банкан искусно извлекал из двух наборов струн.

До чего же она, до чего же она,До чего же она, эта крошка в окошке, печальна!Ей, невинной, рога и копыта достались случайно,И теперь угасает она совершенно одна.Кто ей косточку бросит, кто скажет: «К ноге!» или «Стойку!»?Кто подсядет к бедняжке за столик, предложит вина?Кто захочет хотя бы вульгарно втащить ее в койку,Если взвизгнет при виде ее даже сам сатана?До чего, до чего, до чего же несчастна она!

Чаропеснь была полна гнева (в конце концов, это же рэп), но еще – одиночества и томления, тоски по душевному покою, так давно утраченному невинной жертвой Темных. В песне сквозила ностальгия по забытым, задавленным мечтам. Снугенхатт, уже поднявшийся на ноги, сразу угодил в гармоничные сети меланхолии, сплетенные Банканом и выдрами. Как и все остальные в радиусе слышимости. Даже кое-кто из монахов невольно поддался сожалениям о былом.

Банкан играл, обильно потел и смотрел в пылающие глаза бульбыка.

Тот вызывающе шагнул вперед… и остановился.

Опали уродливые уши. Твари нипочем были копья, не страшны стрелы, до лампочки – мечи, но от музыки она так просто отмахнуться не могла.

Казалось, яростные глаза тускнели. Из угла могучей пасти выскользнул темно-красный язык – влажный, слюнявый кусок мяса – и повис, едва не касаясь пола.

Зубастая гора опустилась на задние лапы и задышала часто и тяжело.