Виктор Исьемини - Странные приключения Ингви, короля-демона из Харькова

– Что-то, вижу, вы не веселы, ваша светлость… Впрочем – простите! Я, конечно, увлекся и сказал сейчас ерунду – с чего бы вам веселиться… Просто сегодня я рад и хотел бы, чтобы все вокруг тоже радовались… Знаете что – мы, пожалуй, устроим турнир! Надеюсь, это вас развлечет… И вообще – постарайтесь почувствовать себя не пленником, а гостем, принц – а мы все постараемся вам в этом помочь… Словом, как только в казне что-то заведется – потратим это на турнир!

Да, – подумал принц Алекиан, – странный все же малый этот демон Ингви. Ну какой же вельможа так откровенно говорит о деньгах, тратах, содержимом казны. Такая меркантильность в высшем обществе… Впрочем, батюшка тоже частенько рассуждает о купцах, налогах, ценах – но не на приеме в тронном зале… Странный он, но, пожалуй, ужасно приятный… Эх, познакомиться бы с ним и его друзьями, то есть нет – его придворными – мысленно поправился принц, при иных обстоятельствах… Ну почему в его жизни все так нелепо складывается… Ну почему?!

…От горящих оконИндевеют лица,Животы жиреютОт живой молитвы.С миру по идее —Мёртвому землицыМолоту ХристовуНе остановиться…

– Проходите, брат Когер, мы сейчас, – архиепископ Кениамерк, одетый по случаю разыгрываемого им спектакля в простой наряд священника невысокого ранга, посторонился, пропуская своего гостя в комнату, в то время как сам он придержал Элевзиля в дверях, – осмелюсь напомнить, ваше императорское величество, мы – скромные клирики, брат Томен и брат Дудо, не подведите же меня!

Прошептав эти последние наставления, он проследовал в кабинет, где брат Когер с сомнением оглядывался, стоя посреди комнаты и не зная, где ему сесть и можно ли садиться в присутствии столь высокопоставленных особ, как столичные клирики, состоящие в свите самого архиепископа!

Когда все наконец расселись вокруг стола, Император с любопытством оглядел приезжего священника, о котором было столько разговоров. Гость был довольно крупным мужчиной, лет тридцати пяти – тридцати шести на вид. Его простоватое широкое лицо не выражало ни глубины ума, ни полета фантазии, а маленькие глазки глядели на редкость простодушно – словом, обычный человек, каких тысячи и тысячи среди подданных…

– Итак, брат Когер, – начал «священник Дудо», то есть архиепископ Кениамерк, – я провел вас сюда, дабы вы могли изложить свои идеи вот этому доброму брату Томену. Брат Томен не занимает высокого положения в иерархии нашей святой Церкви, однако к его мнению прислушиваются… Словом, мы просим вас изложить вкратце содержание ваших замечательных проповедей.

– Я постараюсь, добрые братья, в меру своих скромных сил изложить вам те принципы, что открылись мне, недостойному, – не спеша начал Когер, положив перед собой на стол свои крупные чисто вымытые руки, у Элевзиля мелькнула мысль, что эти руки производят впечатление не чистых, а именно чисто вымытых, но предназначенных природой для тяжелой и грязной работы… – Итак, я в своих размышлениях исхожу из того, что Мир стоит сейчас на пороге неких значительных перемен, неких свершений, о чем явственно свидетельствуют многочисленные знамения!..

Голос у брата Когера был глубокий, звучный, но акцент выдавал в нем провинциала. Император поймал себя на мысли, что этот «крестьянин», как Элевзиль про себя окрестил гостя, ему неприятен.

– Да, братья, – продолжал тем временем «крестьянин», – весьма многочисленные. Некий рыбак в Легонте вытащил неводом говорящую рыбу; в Эстрамне, что в герцогстве Нелла, говорят, родились несколько телят и поросят с двумя головами либо с шестью ногами; ходят слухи, что между гномами объявились колдуны, чего не случалось прежде, а в Альде на престоле ныне сидит демон! Демон, братья, воцарился там и по слухам превратил страну в вертеп, где вольготно чувствуют себя лишь ведьмы, вампиры, людоеды и мерзкие чародеи… Да что там – по прибытии в столицу я сам невольно стал свидетелем бесчинств, творимых неким еретиком-колдуном, проповедующим гнусные мерзости среди бела дня! Оный злодей обернулся громадным волком, когда я восстал против него и лишь с превеликим трудом мне удалось унять его святой молитвой при помощи некоего благочестивого юноши, что состоит в свите нашего любимого Гилфингом Императора!.. Ох, простите, братья, я увлекся… но все эти многочисленные знамения – хочу я сказать – говорят о предстоящих еще более грозных и странных событиях. Несомненно они свидетельствуют о предстоящем явлении божества – и мыслю я, что Мир ожидает новое явление Гилфинга, отца нашего… Но в каком виде явится он в Мир? В каком облике? – проповедник обвел взглядом лица слушателей привычным движением (в этом месте проповеднику полезно вглядеться в лица паствы), однако было видно, что он сам увлечен уже собственной речью и не думает о собеседниках, – ипостаси прелестного юноши, зрелого мужа и величественного старца уже позади… Так каким же ему объявится в Мире?! И открылась мне, недостойному, истина! Великая, потаенная истина нового – и последнего – явления господа-создателя!!!

Войдя в раж, брат Когер, совсем недавно скромный и застенчивый, гремел и завывал, как и положено полубезумному пророку:

– А истина, братья мои, заключается в том, что в Мир придет бог-дитя! Да, такого обличья Гилфинга Мир еще не ведал… Вот тут-то и сбудутся все жуткие пророчества блаженного Энтуагла! Потекут реки крови и отверзнутся алчущие зубастые пасти посреди земной тверди! Падут мор и глад на детей Мира! Не будет ни правого, ни виновного – одни лишь жертвы, обреченные мукам и смерти!..

– Постойте, постойте, брат Когер, – остановил словно вошедшего в транс проповедника Император, – все эти беды грозят нам с приходом бога-ребенка?

– Именно так! – уже спокойнее принялся пояснять тот, – ибо бог есть бог – во всей силе и мощи своей, а то, что он явится в облике дитяти… Когда дитя играет – оно не ведает ни закона, ни справедливости – одну лишь свою волю. Девочка безжалостно топит куклу в корыте, а после устраивает ей пышные похороны, ибо ей пришла блажь поиграть в похороны… Мальчик, играя солдатиками, беспощадно разит их деревянным мечом, хотя те и не думают сопротивляться. Вам, братья, не приходилось ли видеть, как вообразивший себя Дантлином юный мечтатель убивает палкой ужа? Как истребляет десяток мышат, считая себя Авейном Неистовым, а зверьков – гномами? Как… Впрочем, достаточно – вы, добрые братья, уже, вижу, согласны с тем, что детское обличье – самое опасное для всемогущего? Ведь с той же непосредственностью и простодушием, с каким человек-дитя отрывает крылышки у мухи, бог-дитя может подвергнуть тягчайшим пыткам любого жителя Мира, не сознавая при том даже, что творит зло… Да и зло ли то, что творит бог?