Ольга Кузнецова - Просто солги

Чтобы не встречаться со мной взглядом, она слегка поворачивает голову и молчит. Но улыбка на ее лице уже не настоящая — напускная, фальшивая; это то, что она делает уже по-привычке.

— Уже не важно, — хрипит она в ответ и вновь смотрит на меня, точно умоляя не задавать этот вопрос еще раз, и я осторожно киваю. — Ты поможешь мне дойти домой — здесь недалеко? — И Джен снова слабо улыбается.

Она не без моей помощи поднимается на ноги и облокачивается на мое плечо, предварительно бросив мою сторону взгляд полного сожаления.

— Я так рада… — задыхаясь, произносит она, — …что ты теперь снова видишь.

— Ким знает? — осторожно спрашиваю я.

Возможно, даже не спрашиваю, но Джен — отвечает:

— Не знает. — Она качает головой. — В последнее время он вообще уже про тебя не спрашивает, хотя и ответить мне уже больше нечего.

— Так он вернулся?

— Вернулся.

— И давно?

— Давно.

И тут до меня доходит.

— Это он? Он послал тебя ко мне тогда?

Джен снова сдавленно улыбается. Снова эти невысказанные извинения.

— Мне жаль, Кесси, но я должна была это сделать.

Мы замолкаем одновременно, обе с этим страшным чувством недосказанности, с неприятным осадком где-то в глубине легких. Я просто плетусь в ту сторону, куда мне показывает Джен, а она, уже не в силах даже держать глаза открытыми, покорно следует за мной. В ней есть что-то такое неправильное, ненастоящее. И людей таких не бывает — вечно улыбающихся. Но в ее глазах почему-то навечно засела какая-то необъяснимая грусть, как у человека, не принадлежащего самому себе. Но и я, в сущности, тоже когда-то была не просто Кесси, а Кимовой Кесси. Но теперь это не так. Я надеюсь, что не так.

Темнота сливается с ночной мглой, и я уже, как прежде, иду только так, как чувствую. Перед глазами встает только плотно-серая дымка, а еще ее лицо. Изуродованное лицо Джен.

Она могла бы и не быть такой. Могла бы оставаться детским психологом, могла бы продолжать нести свои поучительные глупости и вечно улыбаться. Но почему-то ей захотелось, чтобы все стало иначе. Как и мне когда-то захотелось. И теперь она обязана тащить на себе этот камень, обязана делать то, что приказывает ей Ким… Она обязана…

Ее квартира расположена на третьем этаже. Но дом без лифта — сказывается закон о наличии лифта в здании не выше четырех этажей. И мне приходится еще несколько бесконечных пролетов тащить на себе ее изможденное тело.

Джен слабо кивает головой в сторону одной из дверей, и у нее снова идет носом кровь, и ее тело начинает давить на меня все сильнее и сильнее.

— Знаешь, Ким всегда говорил мне, что ты слабая. Говорил, предсказуемая. Но ты не такая… Ты… — как-то невнятно хрипит она, а затем, совсем обессиленная, теряет сознание.

…

— Ты знаешь, что такое завтра? — Она лукаво улыбается, и я не могу отвести взгляда от изуродованной щеки. Щеки, от которой ничего не осталось. Кожи, зашитой в несколько толстых швов.

Я поджимаю губы в притворном ужасе.

— Джен, давай без философии.

На ее маленькой уютной кухоньке стоит тяжелый, густой запах свежего кофе. За окном — что-то вроде осени. На мне — шмотки Джен. На ней — снова ее неизменная улыбка.

— Завтра, — точно не слушая меня, заявляет Джен, — это чистый лист. Ты можешь нарисовать на нем все, что захочешь. Это то, чего не избежать, но чем ты можешь управлять.

— А предыдущие страницы? — усмехаюсь я. — Их можно сжечь?

— Лучше не надо — иначе история будет непонятная.

Я не знаю, когда она говорит шутливо, а когда — всерьез. Вся Джен состоит из этих странных невыявляемых смесей. Но она, она мне нравится.

— Ким зря на тебе не женился, — бормочу я и, чтобы не видеть ее реакции, наклоняю голову над чашкой с кофе и начинаю изучать свое отражение.

Я не вижу ее лица, но чувствую — она снова улыбается.

— Может, и не зря. — В ее голосе слишком много насмешки. Будто она знает то, чего не знаю я. (Но, наверное, все так и есть.) — Кесси, некоторые вещи, они происходят для того, чтобы мы поняли в своей жизни что-то важное, сделали выводы.

— И какой вывод сделала ты?

Она улыбается — снова — но не отвечает.

Где-то в глубине души мне жаль ее. Жаль настолько, что иногда мне кажется, что ее улыбки — это невыплаканные слезы. Галлоны невысказанных чувств. И вся ее психология — это ничто — лишь обобщенные формулы. Конечно, копаться в чужом сознании — что может быть интереснее?

Даже на расстоянии я чувствую биение ее сердца, слышу, как крупными толчками перебирается по ее организму кровь. Джен — живая. И на мгновение я представляю себе, каково это, быть Джен. Каково это, знать, что эти кошмарные рубцы навсегда оставили свой кровавый след на ее лице.

В воздухе летает горько-сладкий запах пыли, и я вдыхаю его часто-часто, чтобы было, чем забить опустевшие легкие. Но Джен принимает мои вдохи за другое — думает, я нервничаю.

— Кесси, ты можешь оставаться у меня, сколько захочешь.

Но я качаю головой.

— Нет, Джен, я не могу. Но не потому, что не хочу. Понимаешь, ты связана с Кимом, а я… Я с Кимом завязала. Навсегда.

И она больше не спрашивает. Возможно, потому, что завидует. Завидует мне, теперь по-настоящему свободой. Завидует, потому что я могу вдыхать эту чертову пыль сколько захочу, а она не может. Завидует, потому что раньше Ким все время трясся обо мне, а о Джен никогда. Никогда не беспокоился. И мы обе знаем — ему плевать на Джен, — иначе она сейчас бы не сидела передо мной такая — живая, но ненастоящая.

Звонит мобильный Джен. Звонит жалобно, тревожно, и я чувствую, что это произойдет еще тогда, когда в воздухе стоит лишь запах пыли и кофе. Но Джен не торопится взять трубку — делает вид, что не замечает звонка, что его вовсе не чувствует.

Нервным движением она хватает со стола визжащую трубку и быстро, едва не роняя, подносит ее к уху.

— Да?

Голос. Я слышу его даже отсюда, чувствую, даже не разбирая слов. Голос, смешанный с частым тяжелым дыханием. Голос, которого я так боюсь и избегаю. Голос, который жажду услышать хотя бы на автоответчике.

Но собеседник Джен — не автоответчик.

— Нет, Ким, я не знаю, где она. Вероятность того, что мы могли встретиться вчера на улице, равна нулю. К тому же, я вчера вернулась пораньше…