Ольга Кузнецова - Просто солги

Бармен появляется из ниоткуда. Возникает вместе со своими избитыми бокалами и белоснежной тряпочкой, которой он эти бокалы полирует. Тощий, с высокими скулами и небритыми щеками, он приветливо улыбается. Но ему так положено — приветливо улыбаться — иначе он не получит свои жалкие пятнадцать долларов за смену.

— Красивое платье, — кивает в мою сторону он, но таким тоном, будто сказал: "Клевая шмотка, детка".

Только сейчас я понимаю, что под курткой на мне — ярко-малиновое платье с самым бесстыдным декольте, которое я когда-либо видела. Я поплотнее запахиваю куртку и сдавленно киваю.

"Спасибо", — произношу я одними губами, не в силах в реальности сказать ни слова.

— Мы тут встречаемся кое с кем, — обращается к тощему Джо. — Парень ростом с меня. Волосы темные, кудрявые. Глаза, — он показывает в мою сторону, — как у нее. Но только не такие мутные.

Я резко выдыхаю. Давлюсь спертым, пропитанным алкоголем и легкими наркотиками воздухом. И только повторяю про себя: "Это не он… не он… не он…". Но в голове эхом отдается только последнее слово, и это пугает особенно.

Мало ли сколько в мире мужчин с глазами, похожими на мои? Мало ли в Нью-Йорке придурков с кудрявыми волосами? Мало ли с кем может встречаться Джо? Мне все это не важно — не важно — не важно. Нельзя позволять себе сходить с ума, если уж не могу избавиться от этой чертовой мании преследования.

— В темноте глаз не видно, — усмехается бармен, чисто механически продолжая протирать в бокале дыру. — Но, вероятней всего, ваш знакомый во-он в том углу.

Я не поворачиваюсь. Замираю на месте, рассчитывая только на то, что стрижка у меня теперь короткая.

Джо тянет меня за руку. Думает, что я, как всегда, последую за ним, точно покорная собачонка, но в этот раз он ошибается.

— Мне надо… в дамскую комнату, — через силу выдавливаю я, пытаясь казаться как можно более естесственной.

Он не верит мне — я знаю, но ничего не может сказать. Просто еле заметно кивает и отпускает мое запястье. Впервые за все то время, что мы знакомы, он отпускает меня, зная, что я, возможно, уже не вернусь.

— Только без глупостей, Кесси, — настороженно шепчет он, а затем отворачивается и начинает пробираться сквозь полупьяную и полуодетую толпу в наиболее темную часть клуба.

Почти наугад я иду в совершенно противоположную сторону, чтобы связь ослабла. Совсем как у магнитов: чем больше отдаляешь их друг от друга, тем меньше они притягиваются. А я не хочу, чтобы он меня чувствовал, контролировал, тянул к себе. И его я больше. Не хочу. Видеть, слышать, ощущать его присутствие 23 часа в сутки. Даже когда я сплю, я чувствую его сквозь тонкие-тонкие стены. Слышу его медленное размеренное дыхание. И в такие моменты я гадаю, спит ли он сейчас или, как я, прислушивается к тому, что творится за стенами.

В пабе вся обстановка иссиня черная, и, попадая на темные диванчики, лучи прожектора становятся пепельно-серыми. Как будто при соприкосновении сгорают. Тени, которых, кажется, даже больше, чем людей. Уже совсем пьяные и ничего не соображающие тени, лихо извивающиеся под электронные скрипучие звуки, чем-то тяжелым отдающиеся в глубине сознания.

Но мне так даже спокойнее, и в этот момент я, наконец, понимаю, отчего. Музыка притупляет чувствительность; музыка заполняет образовавшееся где-то глубоко внутри пустующее пространство; музыка зашивает крупными стежками черную дыру, когда-то давно образовавшуюся в самом центре грудной клетки. То, от чего стало так трудно дышать. То, ради чего уже не стоит ломаться.

К своему огромному удивлению я выхожу прямо к двум одинаковым дверям насыщенного хромового цвета. Моя — та, что ближе к маленькому окошку, выходящему прямо на задний двор. Окно занавешено жалюзями, но сквозь маленькие оттопыренные полоски пластика я вижу крохотные просветы, ведущие туда, к свободе.

Пока я рассматриваю окно, мимо меня проходит какой-то парень, задевая своим плечом и бесстыдно толкая. Скорее инстинктивно я первым делом смотрю ему в глаза, но вовремя понимаю. Вытянувшиеся, как у кошки, карие, почти бордовые зрачки совсем не похожи на те, что я ищу. (Но даже не хочу находить.)

Но волосы у парня слегка вьются, и от одного этого факта мой желудок сжимается, все отчаяннее требуя опустошить все его содержимое. Я сдерживаю рвотные позывы только благодаря тому, что пытаюсь прочувствовать дыхание этого парня. Другое. Рваное, с хрипотой и передышками. Не Ким. Я выдыхаю.

— Смотри, где стоишь, корова, — шипит парень, пьяно оборачиваясь в мою сторону. Меня он не видит — зато видит, вероятно, что-то гораздо более интересное.

Я не отвечаю, но от меня этого и не требуется.

В последний раз обернувшись в сторону переполненного потными телами зала, я одними кончиками пальцев нажимаю на ручку двери. Внутри уборной почти пусто, но стены выложены такой же темно-грязной плиткой. И свет приглушен, точно в склепе. А еще чертовски воняет, но, возможно, запах чувствую только я. У зеркала стоит высокая светловолосая девица и с напускной тщательностью пудрит нос. Меня она не видит, но я к этому и не стремлюсь. (Просто хочу стать невидимкой.)

Когда она выходит за дверь, я прислоняюсь спиной к холодному кафелю, чтобы хоть как-то остудить взбудораженное тело. Закрываю глаза. Музыка здесь звучит более приглушенно, но все так же ритмично, и тело все еще вибрирует в такт. Возможно, музыка — это то, что выше меня. То, что мне никогда не удастся познать. То, под что я никогда не должна была танцевать.

Про себя я начинаю отсчитывать секунды. На девятьсот девяносто девятой я сбиваюсь и резко открываю глаза. Точно наступает просветление. Точно мозгу, наконец, удалось развеять туманную завесу из приторно-ядовитых запахов.

Резко вскочив с пола, я рывком распахиваю дверь, подбегаю к маленькому окошку в длинном, почти бесконечном коридоре и одним движением поднимаю запылившиеся жалюзи. На руках тут же остаются следы густой, вязкой пыли многолетней выдержки. Еще через мгновение я открываю окно, и в лицо дует порыв свежего ночного воздуха.

"Почему ты это делаешь, Кесси?"

"Я просто это делаю".

Ни секунды не задумываясь, я перекидываю ногу через подоконник и тут же ощущаю, как сбоку ярко-малиновое платье расходится по швам. Я не оборачиваюсь. Позади остаются люди, Джо и, даже вероятно, Ким.

Но мне уже не важно.