Ольга Кузнецова - Просто солги

— Снова? — изумляется она. И — я чувствую — даже не улыбается.

От Джен пахнет ванилью — это запах чистый, добрый. Запах булочек, которые она пекла накануне вечером.

— Нет, не так, как в прошлый раз, — возражаю. — Расскажи мне про Кима. Каким ты его знала на самом деле. Просто расскажи мне все.

Она нервничает. Наверняка, не понимает, зачем мне все это нужно. Зачем слушать о человеке, о котором не хочу даже думать. Не понимает, зачем делать вид, что рассказывает мне про Кима, которого не знает. Поэтому она и задает именно этот вопрос; поэтому спрашивает "Снова?", а не что-то вроде — "Правду?".

— Зачем тебе это, Кесси? — Как будто она действительно не понимает, зачем.

— Он был моим миром, Джен, там, далеко и когда-то. За несколько тысяч километров, через несколько часовых поясов, чуть более года назад. Знаешь, с чего все началось? Он пришел ко мне домой, выпил несколько рюмок скотча, а затем сказал, что мое досье украли. Все, это была точка отсчета. Это был день, в который Ким забрал меня с насиженного места; день, в который все знакомое мне рухнуло. И я рухнула.

Не открывая глаз, я заламываю пальцы — нервничаю, и я произношу свою речь негромко. Не пытаюсь достучаться, не кричу так, как будто меня бросили с десятого этажа, и я кричу, падая. Нет. Это было бы не похоже на ту Кесси, которой мне необходимо быть, но это Кесси, которой я быть привыкла.

— Просто расскажи. — Я прошу, почти умоляю.

— Он бы не хотел, чтобы ты знала.

— Откуда ты знаешь, чего бы хотел он? — интересуюсь я, но голосом хриплым, голосом, который на грани. К горлу подступает готовящийся выбраться на свободу хриплый кашель с кровавым привкусом, точно мой организм не воспринимает уже сам себя, точно чувствует, что кровь — дрянная, отравленная ложью, глупыми фантазиями и запахом героина.

— Кесси, есть вещи, которые нам знать не нужно. Может, он сам когда-нибудь тебе расскажет…

— Расскажет, что ему платили деньги за то, что был рядом со мной? — перебиваю. Резко. Грубо. Настырно. Потому что уже не хочу знать ничего, кроме правды. Никакой лжи, никакой последней капли, которая вконец переполнит мой лимит на вранье. И тогда все. Это будет крайняя точка.

Внезапно дыхание Джен прекращается. Я больше не ощущаю ее присутствия, не чувствую биения ее сердца, ни единого запаха.

— Джен?..

Обеспокоенная, я открываю глаза.

Мы сидим не как на приеме у психолога — как на допросе: один стул напротив другого. Но все дело в том, что второй стул — ненастоящий, лишь отражение первого.

Я сижу напротив чистого почти прозрачного зеркала. В нем — мое отражение. Беспорядочный взгляд, грязные, собранные в неумелый хвост волосы и вцепившиеся в края стула руки. Костяшки пальцев побелели, хотя я думала, что бледнее уже некуда.

Джен — это вовсе не Джен. Джен — это я. Потому что мне хочется быть такой, как Джен.

(Хочется быть ближе к Киму.)

Она заходит в комнату и с подозрением косится в мою сторону. Думает, наверное, я тронулась. Думает, разговариваю с зеркалом.

У этой Джен — настоящей — я не решаюсь спросить.

…

Под потолком в нервном приступе качается одинокая, покрытая пылью лампа. Наверное, кто-то ее толкнул, а, может, просто. Ветер.

В сумерках тени мечутся из одного угла в другой, садятся с ветки на ветку, точно перелетные птицы. Только моей тени нигде не видно — наверное, у сумасшедших их нет.

Передо мной на столе смятая фотография, протертая моими же руками так, что теперь невозможно разобрать не только лиц, но вообще какую-либо деталь, даже самую четкую, — и мне остается только предполагать. Но одно я знаю точно: тощее бледное тельце, зажавшее в левой руке красный воздушный шар, это я. Справа от меня — это, возможно, не Ким. Но теперь я уже ни в чем не уверена.

Он тогда вытащил меня на ярмарку почти насильно. Использовал аргументы вроде "ты все время дома сидишь" и "почему бы тебе не развеяться". Но на самом деле ему было плевать — теперь я это понимаю. Давящие на черепную коробку изнутри звуки веселья сводили меня с ума, но даже если бы я умирала, я бы не попросила у него помощи. Это что-то, чего мне никогда не дано попросить.

И наша вылазка была чем-то не похожа на остальные. Это чем-то напоминало… свидание?

На столе у Джен тоже стоит фотография в простой деревянной рамке. На ней — она, возможно, год назад или чуть больше. Черты лица правильные, в глазах — маленький огонек. На талии у нее покоится чья-то рука, но в кадре этого человека не видно.

Интересно, как Ким сейчас часто смотрит на Джен? Появляется ли у него такое же удушающее желание отвести глаза, не смотреть на ее изуродованное тело, на искаженное в злорадной, неестесственной усмешке лицо? Иногда мне кажется, что кто-то попросту запустил в ее размякшую кожу свою ненасытную руку и выдрал оттуда кусок плоти. Может, именно поэтому глаз теперь так странно впадает.

Никогда (никогда-никогда) я не думала о том, что внешность человека может быть так важна. Как простая необходимость. Вроде бы она живая, с руками-ногами, но какая-то… нецелая. Точно из нее вынули что-то очень важное

Я тяжело, как-то слишком глубоко вздыхаю. Меня уже начинает раздражать это монотонное покачивание лампы, одиноко болтающейся под самым потолком.

Я — я ли? — не задумываясь, запускаю руку в коротко отстриженные волосы. Вспоминаю, как Джо мне их собственноручно отрезал, и меня тем самым как будто пометил. Думает, чем больше он прикладывает ко мне руку, тем послушней я буду? Я всего лишь котенок, да, но котенок, которому все-таки удалось однажды показать когти — иначе я бы сейчас не сидела здесь, в этой комнате.

В комнате темно, но я больше не боюсь темноты. Не боюсь этих знакомых-незнакомых запахов, которыми прочитана вся комната. Запахов тысячи тел.

"У них тут, что, собрания проходят?" — проскальзывает у меня в голове, но ненадолго. Я — впрочем, как и всегда, — не успеваю поймать суть образовавшейся мысли, и она уходит, как уходит последний поезд — без надежды на возвращение.

Синевато-серые тона окружающей реальности, сальные тюлевые шторы… — все это напоминает обстановку бессмысленного психологического спектакля, где главный герой все действие сидит на единственном стуле внутри единственной комнаты. Предполагается, зрители должны понять, — эта комната — его мир. Большой, неизведанный. Предполагается, зрители должны почувствовать, — их мир — это тоже комната, такая же маленькая, — просто мы не замечаем, насколько.