Дьяволы - Джо Аберкромби

тянущиеся к нему тени кольев в форме пальцев, костёр, горящий на поляне, окруженной пронзёнными телами, скрученными и замученными телами, телами в доспехах Железного ордена и Золотого ордена. Его ордена. Ибо враги Бога везде. Враг Бога — каждый.

Молот застучал громче, каждый удар отдавался болью в висках.

Поднялся ветер, сухой и обжигающий, рвущий ветхую одежду мёртвых мужчин и похожие на ветхие нити волосы мёртвых женщин, отбрасывающий пламя в сторону, чтобы обнажить фигуру в броне, сидящую на корточках у кола, вбивающую клинья в основание, чтобы удержать его в устойчивом положении.

Последний удар молота, и он встал спиной к Якобу.

Он был одет в длинный белый плащ с вышитым на нём двойным орлом и кругом веры, который Её Святейшество умоляла их добавить. Конечно, там были и осколки благословенного зеркала, чтобы отражать Чёрное Искусство обратно на его проклятых практиков, но подол плаща был запятнан красным. До колена, как будто пропитан кровью. Он и был пропитан кровью.

— Я так и думал найти тебя здесь, — сказал Якоб.

— Где ещё я мог быть? — великий магистр ордена повернулся, и они посмотрели друг на друга через это кладбище, эту бойню, это собрание уроков. Якоб забыл, каким он был когда-то. В свои лучшие времена. В свои худшие времена. Каким красивым и каким гордым. Каким сильным и каким статным. Уверенность исходила от его молодого «я» как от маяка. Человек, за которым другие последуют в ад. Именно туда он их и привёл.

— Я ждал. — маршал Данцига медленно шёл через поляну с тихим клацаньем позолоченных доспехов. «Клац-клац». Двигаясь с такой легкостью. С такой властностью. Такое отсутствие боли. — Так трудно получить помощь. Кто знает это лучше, чем ты? — и он поднял руки к пронзённым тамплиерам, окружавшим поляну. — Мало у кого есть видение, и мужество, и воля, чтобы следовать за истиной, которую узрели, на… — он закрыл глаза, словно ища слово. — …правильной стороне до самого конца. Который находится здесь. — и он снова открыл глаза, сияющие от веры. — Но ты из тех. Мы оба знаем, ты из тех.

— Что ты натворил? — прошептал Якоб.

— Что мы натворили? Мы раскопали грязь. Мы выжгли гниль. Ты не сможешь сделать мир лучше, сидя здесь и плача, старик. Тебе придётся испачкать руки.

— В крови, ты имеешь в виду.

— Не играй со мной в невинность, — усмехнулся императорский чемпион. — Вещь не стоит выеденного яйца, если на ней нет крови. Не смей притворяться, что между нами огромная пропасть. Несколько лет, несколько войн и несколько трупов...

— И проклятие.

— Проклятие? Ты не можешь умереть! Какой дар. Какая возможность. Разве твои мечты не воплотились?

— Они превратились в кошмар, — прорычал Якоб. — Это должно закончиться.

— Правильным поступкам нет конца. Ты был великим человеком с великой целью. Теперь ты — скрюченное дерево на службе у маленькой девочки. Задушенный чувством вины. Скованный сожалениями. Никто не хочет видеть сомнений, Якоб из Торна.

— Меня поддерживают мои клятвы.

— Просто слова. Просто дыхание. — он щёлкнул пальцами. — Так ты сможешь освободиться от них.

— Я искуплю свою вину, — прорычал Якоб надтреснутым голосом. — Я поклялся. Я буду жить Двенадцатью Добродетелями.

Папский палач фыркнул:

— Двенадцать капитуляций, перечисленных трусами, чтобы продать старые кости новым дуракам. — и он положил руку на эфес своего палаша. Серебряный череп, напоминание о смерти, ждущей всех. — Спаситель не остановила эльфов добродетелями. Она сделала это мечом.

Якоб медленно обхватил пальцами рукоять меча и медленно вытащил:

— Тогда я остановлю тебя мечом.

Сталь зазвенела, когда клинок выскользнул из ножен и отразил разноцветные лепестки огня.

Он знал, что до этого дойдет. Как всегда.

И он был рад, что до этого дошло. Как всегда.

— Наконец-то. — улыбка тронула губы великого магистра ордена. — Вот тот человек, которого я знаю.

 

Голова Бальтазара закружилась, рот наполнился слюной, зрение затуманилось. От его усилий бороться с оковами или контролировать силы, которые он вызывал, или от дополнительной необходимости сжимать трахею брата Диаса, или из-за отрубленной головы, бормочущей бессмысленную тарабарщину идиотов, барахтающихся в волшебной коробке, было невозможно и, честно говоря, не нужно узнавать.

Всё, что имело значение, — сохранить нервы, желудок и самодельный магический аппарат работающими ещё несколько мгновений.

Принцесса Алексия сгорбилась над скрючившимся телом брата Диаса прямо за пределами магических кругов, подняв руку, чтобы отразить торнадо песка и щепок, кружащихся по комнате. Сквозь рёв ветра, грохот мусора, пронзительное пение магических колец, раскалённых докрасна, когда собранная энергия грозила вырвать их винты из пола, он услышал её визг:

— Отпусти его!

— Я отказываюсь! — закричал Бальтазар, сотворяя знак приказа на своём запястье и собирая все годы учёбы, все накопленные обиды, всю с трудом завоёванную силу вместе в одно мгновение.

Вспышка сине-белого огня, жгучая боль, запах горелой плоти, и красная полоса на его запястье превратилась в обугленный волдырь.

— Я свободен от тебя! — завизжал он, щебень, затронутый его двойным ритуалом, рушился вокруг него, жар триумфа подавил пульсирующую боль в запястье. — Я свободен, ты, глупая...

Рвота фонтаном хлынула из его рта, носа, из ушей, кажется, обрызгала стену, шипя и пузырясь, брызгала на всё ещё светящиеся кольца и оставляя длинный след из брызг и мазков по всему старому полу до самых пальцев ног. Он упал на колени, дыхание вырывалось с мучительным хрипом. Он услышал шаги и поднял слезящиеся глаза, чтобы увидеть, как принцесса Алексия вошла в его круг.

— Я… — прохрипел он.

Её кулак врезался ему в нос и отправил валяться в собственную рвоту, где его тут же снова вырвало на себя. За собственными стонущими рвотными позывами он слышал смех барона Рикарда.

— Наконец-то! — пробурчал вампир. — Вот она, власть императрицы, ваше величество!

— Да помоги же им, нахер! — прорычала принцесса Алексия, стоя над Бальтазаром со сжатыми маленькими, но шокирующе крепкими кулачками.

— Я приказываю тебе… — прохрипел побагровевший брат Диас, с трудом поднимаясь на колени, — Помочь им.

— Я сделаю! — всхлипнул Бальтазар. — Я повинуюсь, я подчиняюсь, ваш покорный слуга. — он почувствовал, как его глотка — и было удивительно, что у него осталась глотка — снова поднимается, длинная нить горькой желчи свисает с его губы, а он сметает мусор со стола, сбивает всё