Вера Камша - ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ. Летопись вторая.

Надо было отдать должное церковному повару, трапезу он приготовил отменную, а вином из подвалов дюза не побрезговал бы самый строгий ценитель. Настоятель усердно потчевал гостей, не забывая и себя. Прибывший с Годоем епископ, умерщвляя плоть, ограничился шпинатом и ранними огурцами, Фредерик Койла только пил, зато тарскийский господарь и его приближенные угощались от души, и настроение у них было самое благодушное. Особенно они развеселились, когда эркард поведал о письме сосланного в Нижнюю Арцию императорского племянника, допившегося с тоски по столичным красоткам до белой горячки.

Нужный дом посланцы Луи отыскали без труда, так как Франциска Ландея в Мунте знала каждая собака. Маршал жил на широкую ногу, у него постоянно толклись молодые гвардейцы, а не имевшие достаточного вспомоществования из дому и протиравшие глаза императорскому жалованью задолго до поступления нового зачастую и кормились у своего командира. Не было и полудня, но на широком, замощенном стершимися плитами дворе вовсю упражнялись в искусстве фехтования десятка полтора молодых нобилей в черных с золотом мундирах императорской гвардии. Ворота были широко распахнуты, и на двоих запыленных путников никто не обратил никакого внимания. Мало ли кто ищет встречи со стариком? Другое дело, что в такое время Ландей обычно еще почивал, но откуда об этом знать двоим провинциалам, прибывшим в столицу в надежде на гвардейский плащ? Именно это должны были поведать о себе гонцы Матея, буде их примутся расспрашивать, но такового не случилось, и они благополучно добрались до личных покоев сигнора, на пороге которых торчал немолодой, но свирепый страж — Кривой Жиль, единолично исполняющий обязанности денщика, лекаря и доверенного лица Франциска Ландея.

Похоже, единственным, что могло пробить сию нерушимую стену, было личное послание барона Матея, увидев кое Жиль проглотил начатую тираду о всяких там, заявляющихся ни свет ни заря, и метнулся к двери. Не прошло и получаса, как к гонцам вывалился сам маршал — огромный и, как всегда по утрам, хмурый.

Когда-то Франциск Ландей был первым красавцем Арции и любимцем дам, но годы сделали свое дело. Маршал изрядно раздобрел, а красивое, породистое лицо словно бы оплыло книзу. И тем не менее он являл собой весьма внушительное зрелище. В необъятном атэвском халате и с кубком темного пива в руках Ландей напоминал разбуженного раньше времени медведя. Неодобрительно скосив налитые кровью глаза на приехавших, он хрипло проревел:

— Ну, что там?

Гийом молча протянул свиток, и маршал, отставив его на расстояние вытянутой руки, принялся разбирать корявый почерк, сосредоточенно шевеля влажными губами. Закончив, он скомкал бумагу, бросил на медный поднос и высек огонь. Когда послание сморщилось и почернело, Франциск грозно фыркнул, яростно взлохматил седеющую гриву и вынес вердикт: «Хреново».

Гийом и Толстяк промолчали. Ландей еще немного подумал и рявкнул:

— А ну вон отсюда! Мне думать надо, а вам завтракать. Жиль, отведи их… И чтоб одна нога здесь, другая там… Кто-то их видел?

— Видели многие, запомнили вряд ли, — счел нужным ответить Толстяк.

— Ладно. — Маршал уставился куда-то за каминную трубу, давая понять, что первая часть аудиенции окончена.

Второй раз Толстяк с Гийомом узрели Ландея спустя три часа, когда, умывшиеся и наевшиеся до отвала — в этом доме любили угощать, — коротали время в оружейной галерее, куда их препроводили, строго-настрого запретив выходить. Маршал явился из потайной дверцы, скрывавшейся за гобеленом с изображением голенастых некрасивых птиц на фоне роз, размером и формой более напоминавших капустные кочаны.

Франциск Ландей успел переодеться в роскошный придворный костюм, лихо подкрутить усы и, видимо, поправить расстроенное с утра здоровье с помощью традиционного средства, однако лицо вояки было угрюмым и напряженным. Следом за своим господином шествовал Кривой Жиль, обремененный внушительной поклажей.

Ландей садиться не стал, а встал, по своему обыкновению, широко расставив ноги и упершись руками в бока. Гийом и Толстяк торопливо вскочили, но Франциск только рукой махнул — сидите, мол.

— Вас тут не было, меня вы не видели, — объявил он, — во всяком случае, пока не доберетесь до Матея. Вот деньги, вот гвардейские плащи, вот письма, которые вы везете и которые можете показывать. А вот письмо, которое ждет Матей и за которое и вы, и я отвечаем головами. Чтоб вы знали — я своей властью подчиняю принцу Луи Гаэльзскому все гарнизоны, до которых он сможет добраться, и разрешаю набирать людей на службу империи.

Гийом все же вскочил и щелкнул каблуками, а Толстяк почти робко спросил:

— А гвардия? Когда придет гвардия?

— Не знаю! — отрезал маршал. — Сделаю все, что могу, но тут такое творится! Рассчитывайте только на свои силы. Пока до Базилека с Бернаром дойдет, что они обхитрили самих себя, может и неделя пройти, и две…

— Монсигнор! — с отчаяньем замотал головой Гийом. — Если не ударить сейчас, через неделю от нас мокрого места не останется.

— Надо, чтоб осталось, — припечатал маршал. — Голова у Матея есть, выкрутитесь, а там, глядишь, и Церковь подоспеет. Я же… А, что тут скажешь. На вас вся надежда — продержитесь! А сейчас марш к Матею! Жиль вас выведет. Как узнаю, что выехали, пойду к императору. Попробую мозги вправить, но, — великан поморщился, — нигде не сказано, что можно вправить то, чего нет.

Эту фразу маршал в сердцах повторил и несколько часов спустя, когда, пнув ногой в сапоге с отворотом ни в чем не повинную дверь, плюхнулся в любимое кресло у камина и потребовал царки. То, что Базилек и Бернар губят Арцию, Ландей знал и раньше, но до какой степени глупости и предательства они дойдут, все же не подозревал. До сегодняшнего дня.

…Базилек его принял почти сразу, впрочем, Франциск в этом и не сомневался. Полтора десятка лет он старательно изображал недалекого, любящего выпить и покутить вояку, озабоченного лишь тем, чтобы гвардия вовремя получала жалованье. Веди маршал себя иначе, его давно бы убили или сместили, гарнизонами распоряжались бы лизоблюды Бернара, а гвардией — недоумок Жером… Сейчас императорский зять полагал Франциска Ландея безопасным и мирился с ним, тем паче в столице маршала любили, и любовь эта подпирала весьма шаткие чувства подданных к его величеству. Базилек же всегда был рад видеть друга покойного брата, от которого не ожидал подвоха.

Разряженная дворцовая челядь знала, что кто-кто, а Ландей может входить к императору без доклада, впрочем, маршал этим своим правом не злоупотреблял — любоваться на кролика в львиной шкуре было противно. На сей раз серьезного разговора было не избежать.