Сергей Осипов - Демоны вне расписания

– Соня, – хитро ухмыльнулся Кеша, словно вспоминал о некоей удавшейся ему пакости.

– Что?

– Чаще она представляется как Соня. А тебе она, значит, назвалась Лизой…

– Соня?

Боль выскочила, словно налетчик из-за угла, ухватила за голову и встряхнула как следует. Настя закусила губу, чтобы увлечь боль в сторону от многострадальной шеи и онемевшего затылка; стала глубоко и часто дышать, и на каком-то из этих поспешных вдохов перед ней вдруг всплыло лицо Лизы, причем не с короткой стрижкой, как во время их последней встречи, а с шикарными рыжими волосами, которые развевал ветер. Лиза смотрела сосредоточенно и, пожалуй, враждебно, но главное, что вдруг поняла Настя, созерцая это тонущее в тумане памяти лицо, ее действительно звали Соня и Настя об этом знала. То есть она об этом когда-то знала, но потом почему-то забыла и миллион лет называла рыжую этим фальшивым именем – Лиза… Почему так вышло?

– Сиди тихо, – вдруг сказала рыжая Соня-Лиза.

– Что? – не поняла Настя.

– Может, обойдется, – ответила рыжая. – Хотя вряд ли.

После этого ее лицо окончательно растворилось, перед глазами Насти осталась темнота, которая затем приобрела фактуру грязного пола вагона. Филипп Петрович осторожно обнял Настю за плечи и вернул в вертикальное положение.

– Ты как?

– Все… в порядке, – через силу произнесла Настя в ответ на озабоченный взгляд Филиппа Петровича. – Все нормально.

– Осталось полтора часа, – сказал ей Филипп Петрович. – Потерпи. А ты, – сказал он Иннокентию, – помолчи. Хватит этих дурацких разговоров.

– Это не я, – пожал плечами Кеша. – Это она сама. Мы-то говорили про сотовые телефоны, вполне безопасная тема…

– Я хотела спросить. – Настя поморгала, прогоняя непрошеные кошмары и стараясь забыть про боль, оставить ее ползать под кожей мелкой металлической пакостью. – Вы там дрались во дворе…

– Настя… – предупреждающе подался к ней Филипп Петрович.

– Нет, все в порядке. Вы дрались во дворе, у тебя была эта сабля, а у нее… Она просто взяла в руку мобильник и махала им. Что это была за штука?

– Мобильник?

– Ну, сотовый телефон. Он висел у нее на шее, она схватила его и…

– Ах это… – Кеша нахмурился. – Да, неприятно, когда просидишь сорок лет в подвале, а потом твоя бывшая девушка набрасывается на тебя с какой-то хреновиной, которую обычными глазами не Разглядишь, но зато она так жжется…

– С чем она на тебя набросилась? – заинтересовался Филипп Петрович.

– Что-то типа меча, но лезвие гибкое, очень гибкое. И его простыми глазами не разглядеть. Знаешь, самое противное в оружии врага, это когда ты его не видишь. Ты не знаешь, как его парировать. Глаза у меня тогда еще не пришли в норму, поэтому пару раз она меня задела.

– Ощущения?

– Как будто кислотой плеснули. Приятного мало.

– Я не видела никакого гибкого лезвия, – упрямо повторила Настя.

– Ну так я же говорю: простым глазом не заметишь. Нужны очки вот как у него, – Иннокентий показал на Филиппа Петровича.

– Но у вас тогда не было очков.

– Потому что мне они не нужны. Я и так все вижу.

– И ты видел это лезвие?

– Не так хорошо, как хотелось бы… Но видел.

– И что же ты сделал с Лизой? То есть с Соней.

– Ничего не сделал. Я просто убежал. Я часто убегаю от женщин, Филипп знает. – Иннокентий попытался перевести разговор в шутку, но Филипп Петрович не поддержал это начинание.

– Врешь, – сказала Настя. Она впервые произнесла это слово в лицо Иннокентию, хотя именно этим словом и определялось все ее отношение к этому человеку, его рассказам, его объяснениям.

– Нет, я не вру.

– Ты ведь убил её?

Иннокентий захохотал так, что на него неодобрительно обернулись люди с соседних скамеек.

– С девушкой надо провести разъяснительную работу, – сказал он, отсмеявшись, Филиппу Петровичу. – Иначе она так и будет говорить хохмами.

– Да, надо. Когда будет свободное время, – согласился тот и посмотрел на часы. Настя скосила глаза на циферблат и увидела, что ей еще целый час ерзать на неудобной деревянной скамье. Она вздохнула, закрыла глаза и попыталась задремать. Неожиданно ей это удалось, но прежде она услышала две негромкие фразы:

– Этот чертов меч, который был у Соньки, – сказал Иннокентий, – он что, оттуда?

– Откуда же еще, – ответил Филипп Петрович, и голос его был мрачным.

Но Настю все эти мрачные разговоры не касались, и она провалилась в короткий неглубокий сон, столь же неуютный, как и деревянная скамья под ее ягодицами.

6

Старые Пряники оказались и вправду старыми – перейдя через деревянный мостик, отделявший железнодорожную станцию от городка, Настя, Филипп Петрович и Иннокентий словно оказались посреди музея, который давно нуждается в реставрации, но реставрация забыла о существовании этого глухого местечка. Роль потрепанных временем экспонатов играли дома с осыпающимися фасадами и потрескавшимися стенами; как положено музейным экспонатам, они были снабжены табличками с названиями типа «улица Красных Пролетариев, дом 24» или «переулок Березовый, дом 5».

Иннокентий особо не всматривался в эти таблички, но уверенно шагал по улицам Старых Пряников, оказавшись через какое-то время на пустыре, в центре которого была криво вкопана табличка «Площадь Пятидесятилетия».

– Пятидесятилетия чего? – поинтересовалась Настя, обойдя табличку. – Что за странное название?

– Пятидесятилетия чего хочешь, – сказал Иннокентий. – Каждый сам выбирает важное пятидесятилетие, в честь которого можно назвать площадь. Очень удобно.

– Это все-таки не площадь, а пустырь, – уточнила Настя. – И я надеюсь, что твой знакомый живет не здесь, а где-нибудь в более приличном месте.

– Не сомневайся, живет он в очень прилично месте.

– Тогда зачем мы стоим здесь?

– Потому что мы не можем идти к нему с пустыми руками. Нам нужен подарок.

Настя посмотрела на Иннокентия с сочувствием:

– Ты ищешь подарок на пустыре? Может быть лучше дойдем до магазина? Тут ведь должны быть какие-то магазины…

– Мне кажется, что у них тут вообще ничего нет, – проворчал Иннокентий, оглядываясь по сторонам. – Дикость и запустение…

– Между прочим, уже почти восемь часов вечера, – сказал Филипп Петрович.

– На это я и надеюсь, – загадочно ответил Иннокентий.