Сергей Осипов - Демоны вне расписания

Да уж, тут есть жирная, плодородная почва для подозрений, которые неизбежно вымахают до небес и скрутят своими смертельными побегами всех, кто окажется в досягаемости.

– Уберите. – Настя осторожно отодвинула от себя сложенный плакат, как будто под ним спряталась змея. – Уберите это от меня, выбросьте куда-нибудь…

– Их напечатано еще сто тысяч штук, – напомнил Филипп Петрович. – Мы можем порвать этот листок, сжечь его и развеять пепел по ветру, но что это изменит?

– Я подстригусь, – повторила Настя.

– И это хорошо, но у Давида Гарджели достаточно денег и связей, чтобы пустить по твоему следу таких людей, которых не обманешь ни прической, ни пластической операцией.

– И где же выход? – Настя смотрела, как торжественно вышагивающий официант несет ей дымящийся бифштекс, но воодушевления от еды уже не испытывала.

– Тебе нужно все вспомнить. Да, все вспомнить.

Филипп Петрович взял кофе, поднес к губам, но не стал пить, а лишь втянул носом аромат. Ноздри напряженно задергались, потом Филипп Петрович буквально смочил губы в напитке, затем сделал первый осторожный глоток, подумал и одобрительно посмотрел на официанта. Тот сдержанно кивнул и удалился, напомнив Насте киношный тип английского слуги, который считает своего хозяина-аристократа полным идиотом, но не позволяет этому мнению прорваться наружу. Почти не позволяет.

– Потрясающе, – пробормотал Филипп Петрович. – Пять и три…

– Как я могу вспомнить? – перебила его Настя. – Я не видела и не слышала, как убивали Михаила, что я могу вспомнить?! Вот он, – Настя кивнула на Иннокентия, – он тоже там был, и он тоже ничего не помнит.

– Я – другое дело, – сказал Иннокентий, оторвавшись от каких-то своих мыслей. – Я умер в одном теле и еще не возродился в другом. Как я мог что-то видеть? А ведь ты не перескакивала из одного тела в другое, так что…

– А что ты вообще делал в подвале у Гарджели?

– Висел на цепях.

– Сорок лет, да?

– Примерно. Сорок… Или пятьдесят. Вообще-то, был небольшой перерыв, года на два, но проще считать все это за один срок.

– Так зачем они тебя туда засадили?

Иннокентий посмотрел на Филиппа Петровича но тот молча пожал плечами и занялся своим невероятным кофе, как бы говоря Иннокентию – разбирайся сам.

– Старые враги, – коротко сказал Иннокентий. – Давняя история, я уж и забыл про нее, а Гарджели все помнят…

– Что они помнят?

– Много чего. То есть я хочу сказать, что это не вражда между мной и Мишей Гарджели, это вражда между мной и всеми Гарджели.

– Что же ты им сделал?

– Ничего особенного. Ты давай ешь побыстрее, а то мы опоздаем…

– Филипп Петрович, что он сделал?

– Ну, как всегда. Украл женщину.

– Что?

– Украл женщину из рода Гарджели. Да, чью-то дочь или жену, я уже не помню. Кеша?

– Я тоже не помню. Я что, должен запоминать всех женщин, которых… Тем более это было сто лет назад.

Настя растерянно смотрела на человека, который сидел напротив нее и который, судя по всему, являлся профессиональным похитителем женщин. Как всегда – сказал Филипп Петрович. Сто лет назад – сказал Иннокентий.

– Нет, двести, – поправился Иннокентий.

– Зачем вы их похищали? – Настя осторожно положила вилку. Аппетит куда-то делся.

– Затем, что я их любил. Обеих.

– Что значит – обеих?

– Ну, эти девицы из рода Гарджели… Их было две.

– Две?! Вы украли двоих?

– Они были сестрами и не хотели разлучаться. Что мне, по-твоему, надо было делать? Я взял обеих, хотя по-настоящему любил только одну. И вот за эту древнюю историю семья Гарджели до сих пор…

– И что с ними потом случилось? С сестрами?

– Как что? Они умерли.

– Умерли?!

– Да, как все нормальные люди. Одной было семьдесят пять, а другая дожила лет до девяноста. Ну знаешь, эти так называемые горские долгожители… – ухмыльнулся Иннокентий.

– Да я не про это! Ты их украл, а что было потом?

– Потом мы пожили какое-то время вместе, потом они вернулись домой, живые и здоровые. Нет, я их не убил и не съел, если ты в этом меня подозреваешь. Но Гарджели считают, что я нанес им кровное оскорбление. Вся их семейка дала какую-то клятву, и вот до сих пор они за мной бегают и портят жизнь. Ты довольна этой душещипательной историей?

– И в конце концов они вас поймали.

– Дедушка Миши Гарджели сделал хорошую карьеру при усатом Иосифе.

– Сталине, – пояснил Филипп Петрович.

– Он стал генералом то ли разведки, то ли контрразведки… А все для того, чтобы найти меня, – кажется, это было в Праге или Вене, – привезти в их фамильный особняк и приковать к стене холодной сталью Твой Миша тогда еще бегал по саду в бархатных штанишках… Или это был его отец, Давид? Кто-то из них точно бегал по саду в бархатных штанишках. Меня вывели тогда на балкон, и этот генерал сказал что-то такое банальное… Ну что они все обычно говорят в таких случаях – посмотри в последний раз на этот мир, больше ты его не увидишь, и так да лее… Я посмотрел на этот мир и не увидел ничего особенного. Бегал по дорожкам этот пацан в коротких штанишках, и я подумал – мальчик, когда ты вырастешь, мне придется свернуть тебе шею.

– А почему они вас просто не убили, когда поймали?

– Они пытались, Настя. Они пытались, – вздохнул Иннокентий. – И когда они уже перепробовали все на свете, у них остался один способ – повесить меня на стену, не кормить, не поить и ждать, что из этого получится. Они надеялись, что рано или поздно я все-таки сдохну. Но потом появилась ты, Настя, и прервала этот уникальный медицинский эксперимент. Давид Гарджели к тому времени уже умер – причем без моей помощи. Мишу Гарджели я видел только один раз, когда тот вступал в права наследства. Он спустился в подвал, посмотрел на меня, пометил в списке – полудохлый кровный враг, одна штука – и пошел дальше. А потом и он умер, и опять без моей помощи, – развел руками Иннокентий. – Так что счет в этой войне уже тридцать пять – ноль в мою пользу, но только они ведь грузинские князья, честь у них выше мозгов, и это значит, что теперь за мной будет гоняться этот очередной мальчик в бархатных штанишках… Еще один Давид, правильно?

– Правильно, – сказал Филипп Петрович.

– Минутку. – Настя задумчиво поковыряла верхушку торта. – Я только сейчас поняла… Он, – показывала Настя на Иннокентия, а обращалась к Филиппу Петровичу как к единственному вменяемому человеку за этим столом, – он что, считает себя бессмертным? Я правильно поняла?