Елизавета Дворецкая - Лесная невеста. Проклятие Дивины

Поэтому уже к полудню, когда рассвело и метель наконец улеглась, около ворот появился десяток мужиков во главе с Кривцом. С собой он привел уцелевших старейшин, а ратники ждали в тех же избенках, брошенных захватчиками.

– Где князь Зимобор? – закричал Кривец. – Позовите, хочу с ним говорить!

– А кто такой хочет с ним говорить? – Через вершины частокола просунулась голова Ранослава.

Причем на этой голове отсвечивал шлем восточной работы, еще вчера принадлежавший Окладе. Как добыча, он достался Зимобору, но оказался ему велик, и князь подарил его Ранославу, у которого голова была подходящего размера.

Увидев хорошо знакомый шлем, Кривец вздрогнул. Он не знал, где его брат, а тело, занесенное снегом, еще не обнаружили.

– Я – Кривец, Дорогунин сын … – отозвался он, не сводя глаз с шлема, будто надеялся, что под ним обнаружится-таки не это чужое, молодое и нахальное, а хорошо знакомое суровое лицо с рыжей бородой. У самого Кривца борода тоже была рыжей, а правый глаз был стянут книзу старым шрамом и полуприкрыт, откуда и прозвище. – А брат мой, Оклада… Он у вас?

– Он у Марены. Наш князь убил его в честном поединке, а это – добыча, мне подаренная! – Ранослав горделиво постучал пальцем по шлему. – Ты с чем пришел-то, Кривец? А то я для всякой ерунды князюшку будить не стану, и так с ног сбился, всю ночь за вами, беспутными, гоняючись.

– Так… Мира просим… – произнес Кривец то, с чем старейшины его послали, а сам лихорадочно думал, не следует ли ему запросить виру за брата, чтобы не уронить чести рода.

– Мира – это хорошо! Давно бы так! – одобрил Ранослав. – Хотите – заходите, разговаривать будем.

Старейшин во главе с Кривцом впустили в город, причем Ранослав усердно кланялся, изображая радушного хозяина, призывал не стесняться и чувствовать себя как дома. Парень дурачился, чтобы не заснуть на ходу, потому что со вчерашнего ему удалось поспать всего пару часов.

По пути к Окладиному двору верхневражцы то и дело натыкались на сани с поклажей, на лошадей, привязанных прямо у ворот. Везде были чужие люди, и небольшой городок напоминал муравейник. Прямо между избами горели костры, где грелись вои, над этими же кострами висели большие черные котлы с кашей, и можно было не сомневаться, что крупа и зерно взяты из местных закромов. На улице и во дворах везде краснели пятна замерзшей крови от зарезанной скотины и птицы, но старосты вздрагивали и дергались в сторону своих собственных дворов – первым делом на ум приходило, что здесь погибла не Буренка, а сын родной. Хотя и Буренку ой как жалко! Верхневражье превратилось в чужой воинский стан, и они, хозяева, своими руками ставившие эти дворы, сейчас были здесь гостями.

Пока шли, отправленный вперед отрок разбудил князя. Зимобор уже ждал в клети, торопливо умывшись и расчесав пятерней кудри.

– А скоренько они, – сказал он отроку, который поставил перед ним миску теплой каши с клочьями куриного мяса (похоже, неведомый дружинный повар второпях просто порубил тушку боевым топором). – Я думал, целый день теперь по лесам будут бегать, пока до переговоров дозреют.

– В такой холод много не набегаешься, – заметил Радоня. – Чай, не лето. Домой-то хочется.

– Ой, а мне как домой хочется! – мечтательно протянул с края полатей Желанич. – У меня там, небось, уже сын родился, а я тут…

– Пока из такой дали добредем, твой малой уже ходить научится! – буркнул Хвощ. – Нам отсюда еще на Угру идти… если князь не передумал.

– Слушай! – С полатей свесилась голова Братилы. – А Угра – это не потому, что на ней угры живут?

– Откуда ж они тут возьмутся?

– Ну, племя кочевое – могли и забрести как-нибудь…

– Нет, Угра по-голядски значит «река, текущая среди лугов». Луговая то есть, – пояснил Толимер, сам происходивший из ославяненного голядского рода.

В сенях послышался скрип дверей, топот ног и шуршание многочисленных кожухов. Жилята и Хвощ мигом вскочили, приняли бодрый и грозный вид, схватили копья и встали по обе стороны сидящего за столом Зимобора. Зимобор отложил ложку, отодвинул миску с остатками каши и грозно сдвинул брови. Коньша, продирая глаза, хмыкнул из угла, Радоня показал ему кулак.

– Запускать? – В дверь просунулся отрок.

Зимобор кивнул, и дверь распахнулась пошире. Первым зашел Кривец, за ним еще несколько старейшин. Все на ходу снимали шапки и кланялись по привычке сначала печи и маленькой соломенной фигурке Макоши, подвешенной в углу, но взгляды вошедших против их воли тянулись к сидящему за столом.

– Заходите, люди добрые! – позволил Зимобор, и даже Кривец почти не помнил, что это – дом его собственного родного брата, а до того их отца, где он сам родился и бывал каждый день. – Садитесь. – Князь указал на ближнюю скамью, и кмети освободили место. – С чем пожаловали?

– Мира хотим, – начал Кривец. – Ты, смолянский князь… бери с нас дань, какую сказал, только не губи семьи наши, дома наши не разоряй.

– Вот и давно бы так! – одобрил Зимобор.

– Были мы в святилище Макоши, – заговорил другой старейшина, действительно старик, по ветхости едва ли принимавший участие в битве. – И сказала нам вещая женщина: любят тебя вилы, князь Зимобор, милостивы к тебе боги, потому противиться тебе для нас неразумно. Мы против богов не пойдем, будем в дружбе с тобой, только и ты богов помни, лишнего не бери.

– И тело брата моего Оклады отдай, – глухо добавил Кривец.

– Тела забирайте, где вчера наш обоз стоял, вы это место знаете. Если согласны, тогда так: возвращайтесь в город все, кто здесь живет, по белке с дыма несите сюда, я пока тут буду. Кто у вас в городе старейшины?

– Мы вот. – Сидевшие на скамье переглянулись. – После Оклады Кривец над нами старший, а так мы все, от жижальского племени, только Вятши не хватает, да у него с ногой плохо, не нести же нам его на себе было…

– От каждого из вас возьму с собой по сыну, – объявил Зимобор, и старейшины загудели. – Худого им не сделаю, пусть годик-другой поживут в дружине моей, послужат мне, а там, если все будет между нами ладно, и вернутся.

– А с девкой что будешь делать? – спросил Кривец.

– С какой?

– Окладиной дочерью. В святилище которая. Я забрать хотел, а Крутица не дала. Теперь, говорит, смолянского князя над ней воля, ему и отдам! Эх! – Кривец мотнул головой. – До чего дожили: свою же нестеру, родного брата дочь, не отдают мне, а отдают чужому человеку!

– А! – Зимобор вспомнил про кудрявую беглянку и сообразил, что Крутицей, наверное, зовут старшую жрицу. – Молодец ваша старуха, слово держит! Уважаю! Так и ты, Кривец, – Зимобор наклонился над столом и пристально глянул тому в глаза, – думаю, рода своего не посрамишь и от слова не отступишься. У Оклады еще дети есть?