Джон Толкин - Властелин колец

Подтверждается эта версия и тем, что над Бомбадилом не властно Кольцо; это определенно исключает его из числа эльфов, людей и прочих обитателей Средьземелья. Кроме того, мы видим, что слова и имени Бомбадила достаточно, чтобы укротить силы природы. Значит, он обладает какой–то сверхъестественной властью над сотворенным миром, причем знание об этой его власти органически присуще всем силам природы; обладание подобной властью говорит о его высшем, иноприродном происхождении. Интересно, что власть эта действует не как–нибудь, а через слово, причем слово ритмическое. Возможно, Бомбадил символически воплощает именно «власть слова над низшими стихиями», ту силу, которая таится в заклинаниях и которой, возможно, обладал до грехопадения человек. Некоторые исследователи в связи с этим предполагают, что другой символический пласт образа Бомбадила и Златовики — зашифрованное (ибо расшифровка разрушила бы мифологическую систему ВК!) поэтическое размышление на тему, какими были бы Адам и Ева, не соверши они грехопадения, ибо Адам был создан именно хозяином всего сотворенного — хозяином, но не повелителем (как и Бомбадил). Он был бессмертен, и слово его обладало особой силой, что выводят обычно из библейской повести о том, как Господь «образовал из земли всех животных полевых и всех птиц… и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их… и нарек человек имена всем скотам и птицам…» (Бытие, 2: 19–20).

В письме к П.Хастингсу, написанном в сентябре 1954 г. (П, с. 152) (Хастингса интересовал христианский подтекст трилогии), Толкин пишет, что, называя Тома «хозяином», он ни в коем случае не приписывает ему Божеских прерогатив. «Не думаю, что по поводу Тома стоит особенно философствовать, — говорит он. — Однако многие думают, что образ Тома не без странностей и что он слишком явно выбивается из целого. На самом деле я изобрел его раньше, независимо от основного сюжета, и вставил его в книгу потому, что… мне требовалось устроить хоббитам «приключение». Я сохранил его без изменений, так как он представляет собой то, что без него пришлось бы оставить в стороне. Я не говорю, что это аллегория, — иначе я не дал бы ему такого особенного, индивидуального и нелепого имени… Том — образчик… частного воплощения чистого (реального) естествознания — это дух, который желает знать все о других тварях, их истории и природе именно потому, что они другие; этот дух не имеет ничего общего с любопытством… и вовсе не намерен «делать» что–либо со своим знанием».

125

В доме у Тома Бомбадила хоббиты попадают во власть той стихии, которую воплощает собой Том, — ритмического слова, народной песни, которая не имеет автора, а скорее сама властвует над людьми. Если мы возьмем другую грань образа Бомбадила, о которой говорилось выше и которая связана с библейским Адамом до грехопадения, то стихотворная речь окажется представленной у Толкина как естественная речь людей, в то время как проза характеризует мир, отпадший от источника истинного света. Однако такое толкование — всего лишь одно из возможных.

126

См. прим. к этой главе, Том Бомбадил.

127

Этой фразой Бомбадил внезапно напоминает Гэндальфа, чем еще раз подчеркивает их родство. О концепции случая в Средьземелье см. прим. к гл. 2 этой части …Бильбо было предопределено найти Кольцо…

128

См. словарь Даля: «НАВЬ, навье, навья, навий, навей, стар. и юж. орл. кал. и др. гх. — мертвец, покойник, усопший, умерший». Ср. также МС: «Навьи — у славянских народов целые классы мифологических существ, связанных со смертью. Укр. навки, мавки, болг. нави…» В «Повести временных лет» эпидемия в Полоцке приписывается мертвецам, скачущим на невидимых конях по улицам: «навье бьет полочаны». У Толкина — barrow–wights. Wights — англ. слово похожего смысла. Barrow–wights дословно означает «могильные призраки».

Шиппи (с. 173) пишет, что в 1955 г., по выходе книги, Толкин посмеивался над попытками объяснить коварство Навий и Старой Ивы происками Саурона: «Неужели так трудно вообразить существа, враждебные людям и хоббитам, охотящиеся за ними — но не состоящие в союзе с Черным Властелином?» (П, с. 228, письмо к М.Уолдмену, 30 ноября 1955 г.). Потом Толкин стал склоняться к упомянутой версии сам. Незадолго до смерти он записал у себя в черновиках, что один из Черных Всадников побывал в Лесу и на Курганах до появления там хоббитов и «расшевелил» таящееся в этих местах зло. Шиппи вторая версия представляется менее удачной: он отмечает, что в начале семидесятых Толкин пытался уложить в общую систему все, что в тридцатых–сороковых годах было плодом свободной игры его воображения, все, что он создал, когда еще не так заботился о связности своего вымышленного мира и не претендовал на полную «осведомленность» о всех его обитателях.

129

Бомбадил рассказывает о мире, каким он был до так называемой «катастрофы» падения Нуменора (см. подробнее Приложение А, I, гл. 1). Когда люди нарушили Запрет Валар(ов) и попытались напасть на Земли Бессмертных, где жили Валар(ы) и Высшие эльфы, чтобы силой взять у них бессмертие, Валар(ы) обратились за советом к Единому, и Единый изменил лицо мира. Корабли людей и сам Нуменор поглотила пучина, а Земли Бессмертных были взяты из мира, и земля стала круглой: с тех пор мореход мог плыть на запад сколько угодно, но в конце концов обречен был приплыть туда, откуда начал путь. Земель Бессмертных мог отныне достичь лишь тот, кого Валар(ы) призывали сами, и тот, кто имел на это право, как Эльфы–Изгнанники на Серых Кораблях (см. прим. к этой книге, гл. 2 ч. 2 …о Нуменоре поведал Элронд…).

130

Речь идет о долетописных временах ПЭ, когда Солнца еще не было (о создании Солнца см. прим. к гл. 5 ч. 2 этой книги, Я — слуга Тайного Огня…).

131

Из книги «Приключения Тома Бомбадила» известно, что Мэггот и Бомбадил были добрыми друзьями. Об их дружбе можно узнать из стихотворения о том, как Том Бомбадил плавал на своей лодочке в Заселье за кружкой пива и нашел приют в доме у Мэггота:

И поехали они, обнявшись счастливо,

и в корчме на Бугорке пить не стали пиво,

позабыли на возке разом перебранку —на Бобовую они ехали Делянку.

Все кишки перетрясло на ухабах Тому.

Наконец–то добрались к Мэгготову дому!..

На волынке Том играл, отдуваясь тяжко,

и скакали сыновья, словно два барашка!

Мэггот гоголем ходил, а хозяйка — уткой,

и никто не лез в карман за веселой шуткой.

А потом — кому сенник, а кому перина:

спать пошли. А Мэггот сел с Томом у камина,

и всю ночь они — «шу–шу!» — говорили вместе,

ибо оба припасли друг для друга вести…

Вот и Мэггот задремал, тлели угли ало,

и с рассветом Том ушел — как и не бывало…

И никто не услыхал Бомбадила Тома,

ну, а утром дождь прошел, смыл следы у дома…

132

Одно из наиболее поразительных интуитивных проникновений Толкина в природу зла, перекликающееся с прозрениями Отцов церкви, некоторых богословов и христианской концепцией зла в целом, утверждающей, что темные силы и их слуги лишены радости, глубоко несчастны и одиноки, так как радость существует только в Боге; выбрав противоположную сторону, душа попадает во власть уныния и отчаяния, даже если она и не является просто жертвой, а активно и сознательно творит зло. Те же «отчаяние и жалоба» слышны в крике Черных Всадников. Ср., например, у греческих Отцов церкви: «Ни здешних, ни тамошних сладостей не вкушает обладаемый грехами… стенать и раздираться, а не вкушать сласти — участь грешащих и развращенных» (Феодор Студит, в кн. «Подвижнические монахам наставления»). Или ср. строку из православного богослужебного текста: «мрачное и безлунное рачение греха».

133

См. Приложение А, I, гл. 3.

134

Одно из мест, не имеющих объяснения в пределах текста. Мы так никогда и не узнаем, что произошло в действительности: то ли призрак — навье — и есть дух давно умершего воина, то ли память о давнем поражении вторглась в сознание хоббита иным путем? Здесь, как и в других случаях, Толкин дает нам прикоснуться к тайне, которых так много в Средьземелье; причем автор далеко не претендует на то, что знает разгадки всех загадок. Это один из приемов, с помощью которых Толкин создает впечатление глубины и реальности Средьземелья.

135

Еще один (см. прим. к гл. 7) намек на родство образа Бомбадила с Адамом до грехопадения: ему дана сила не только заклинать, но и называть вещи в соответствии с их внутренней сущностью.

Бомбадил недаром живет на границе страны хоббитов: «выспренние» смыслы из богословского лексикона выражены в тексте на простом хоббичьем языке, и поэтому серьезный комментарий к Тому Бомбадилу неизбежно кажется стилистическим диссонансом. Но, вероятно, это тоже входило в замысел Толкина — показать, что наши понятия о «низком» и «высоком», возможно, весьма искусственны и что порой ангелам естественнее выражаться на языке деревенских прибауток, чем на высокопарном наречии ученых теологов, — ведь и Христос говорил с народом притчами о закваске теста и пахоте, а не о тонкостях, интересовавших «книжников».