Наталья Медянская - Ночь упавшей звезды

Он просто закрыл мне губы поцелуем и, откинувшись на спину, увлек обратно на шкуру. Я уперлась руками ему в плечи, оттолкнулась и заглянула сверху вниз в туманные глаза:

-- Одрин, ответьте мне сначала. Я... умру без тебя!

И некрасиво, беспомощно заплакала.

Глава 9

-- Не плачь, Триллве, давай, будем жить, хорошо? -- он растерянно притянул меня к себе. -- Мне ведь не удастся тебя убедить, правда? -- он утер мои слезы и начал целовать заплаканные глаза. -- Я сделаю все, что ты захочешь, девочка, -- и его руки скользнули у меня по спине.

-- Хорошо, давай, -- я прильнула к нему, нежно-нежно проведя пальцами по щеке. А лилейный поймал мою руку и припал к ладони. Слова почему-то давались с трудом и он, вздохнув, постарался вложить в свои руки как можно больше неизреченного, как можно больше нежности, накатившей на него жаркой волной. Мир вокруг исчез. Остались только мы двое, и эти двое были сосредоточием Вселенной, абсолютной истиной, имя которой -- любовь.

...Вот мех под рукой, колкие, стреляющиеся искрами волоски. Вот огонь, робко прячущийся под невесомый пепел...Вот решительная дробь дождя по стеклу -- лунным изгибам в свинце оплетки... грифоньи лапы старинной кровати... вверху деревянная резьба потолка -- виноградные грозди и листья... чужое дыхание на щеке и стук сердца -- не своего, но... в созвучии... комок в горле, разбитый криком -- только царапаются его остатки -- колючие льдинки... и кровь на искусанных губах. Моих и -- твоих. Соленый вкус. Как у далекого моря.

А вокруг в полутьме словно кружатся медные листья -- мы средоточие сказки, ее сердцевина. Как жарко дышать. Никогда не думала, что будет ТАК...

Одрин откинулся на спину и закрыл глаза. Из-под опущенных век проложила свою дорожку предательская слеза. Мгла! Хорош суровый мевретт -- ничего не скажешь... "Я не мог и предположить, что когда-нибудь будет так, что жизнь потеряет свой смысл, если тебя не будет рядом. А тебя не будет... Через ночь, через несколько часов грозы и дождя, через несколько часов счастья. И что я теперь -- без тебя, куда мне?" -- рвались на волю слова, но он только промолчал, открыл глаза и улыбнулся. "Какой смысл в том, что я все это тебе скажу? Ты все равно уйдешь"...

По его изменившемуся дыханию я поняла, о чем он думает, и что мысли эти горьки.

Родной мой... грустное солнце мое... я вернусь... но если я утром останусь, поддавшись твоим уговорам, поддавшись моему страстному, невыносимому желанию остаться -- я же перестану быть собой. Пожалуйста... Мы здесь и сейчас -- вместе. И если можно расцепить пальцы, это вовсе не значит, что разорвется душа. Даже если мы не поняли, даже если мы не верим -- она у нас одна на двоих.

-- А... а ты скоро вернешься? -- тихо спросил он, пристально вглядываясь в мои глаза.

-- Я постараюсь не задерживаться. И ведь... мне же нужно будет как-то сообщать, что я узнала. Как это можно устроить?

Я села, обхватив колени руками. Одрин приподнялся, опершись на локти и, тряхнув головой, постарался сосредоточиться на делах:

-- Ну, во-первых, у нас есть элвилинская почта -- летавки. Потом, нам может помочь симуран. Ну, я так понял, если Алиелор его попросит как следует, -- мужчина с усилием сглотнул комок, так некстати застрявший в горле.

-- Хвостатого, нахального... любителя музыки! И свинины... -- я постаралась улыбнуться. -- Одрин... а давай пойдем куда-нибудь. Не хочу, чтобы тебе было плохо... ну, там дождь... но если гулять под дождем, может, это поможет? -- выдала я на одном дыхании. -- А как использовать летавок?

Мевретт ласково провел ладонью по моей щеке:

-- Не волнуйся, я объясню. Может, поспишь? Для дороги тебе нужны силы.

-- Потом. Мне все равно не хочется. И... мне очень хорошо с тобой, так легко, я совсем не устала. Но если ты хочешь, то отдохни.

-- Ну уж нет! -- возмутился лилейный. -- Тратить время на сон, когда ты рядом!

Одрин схватил рубашку и начал натягивать ее на меня.

-- Я хочу показать тебе одно уютное местечко. Правда, это не близко, но мы можем взять лошадей.

-- Хэй! -- я помогла ему себя одеть и кое-как застегнулась. Высунула нос в кабинет, пытаясь сообразить, где лежат мои сапоги. Вспомнила, что в библиотеке, и махнула рукой. Верхом и босиком можно... Клеймору тоже не буду тащить. Только перенесла ее в спальню, подальше от сырости. Не полировать же снова!

Пояс с басселардом застегнула на талии.

-- Плащ... у тебя найдется?

Он молча залез в сундук у стены, вытащил темно-синий плащ, расшитый серебром, и накинул мне на плечи, мимолетно обняв при этом:

-- Ну что, пойдем, Триллве?

Я поразилась дивной красоте вышивки и мягкости легкой, но прочной ткани. Хотелось ввернуть что-то о дланях элвилинских дев, но я прикусила язык. Оперлась на руку Одрина и... изо всех сил постаралась не хромать.

В конюшне пахло сеном -- сладким, дурманящим голову запахом. Сверху в крышу мерно стучался дождь. Кони сопели и всхрапывали, громко топотали в денниках, вероятно, боясь грозы.

Ну вот, все же нашлась конюшня. И такая здоровая! А я опасалась... Причем, ворота в нее открывались лишь тогда, когда были нужны, а так стена и стена...

Одрин ушел седлать, а я, задумавшись над этой загадкой Твиллега (всего лишь одной из многих), осталась в беленой ротонде, полной сена, освещаемой молниями сквозь узкие продухи под крышей и парой фонарей. На стропилах гугукали голуби, довольно жевала, таская клочья из стога, маленькая мохнатая лошадка странной масти, словно разрисованная черными ромашками. Она ненадолго повернула ко мне голову и задумчиво втянула воздух нежно-розовыми ноздрями, качнула светящимся рогом.

Я с приоткрытым ртом остолбенела среди опилок в натекшей с меня лужице. Нога еще побаливала, да и повязка испачкалась. Стараясь не спугнуть единорога, я мягко упала в стог. Подо мной кто-то ойкнул, завозился, и я увидела два горящих круглых глаза на зареванной мордочке. Я вскрикнула и отпрянула. Единорог зафыркал, топнув передней ногой. А из сена выкопался и принялся вытаскивать соломинки из волос мальчишка. Тот самый, с длинным именем, из которого я помнила только Себастьяна, и то с трудом. Был он все таким же угловатым и костлявым, похожим на недокормленного ежа. Только в этот раз одетым для разнообразия в сапоги со шнуровкой, темные тувии и белую рубаху, вышитую ромашками. Тоже черными.

-- А что это вы тут делаете, молодой человек? -- прозвучал вкрадчиво-ехидный голос Мадре.

-- А... ну-у... -- Себастьян попытался спрятать под себя что-то тускло блеснувшее. С носа скатилась капля, и мальчишка широко вытер его тылом ладони.

-- Спит, -- я сделала вид, что ничего странного под мальчишкой не вижу. -- Или рыдал?