Майкл Роэн - В погоне за утром

За исключением одного-двух грузовиков, Дунайская улица была пуста и я смог снять ногу со сцепления. Но тут меня стали одолевать новые сомнения: не будет проблем с самой машиной? Может, мне поставить ее и пойти пешком? Но с Джипом я справлялся нормально, к тому же, рисковать не было времени. Передо мной открылась похожая боковая улочка, и, не останавливаясь для раздумий, я свернул туда и зигзагами поехал туда, куда она вела, мимо задних стен складов с крышами, предостерегающе усыпанными рядами острых шипов или битым стеклом, холодно поблескивавшим в тусклом свете. Оттуда я выехал на другую улицу, вдоль которой тянулись заколоченные окна заброшенной фабрики, похожие на слепых часовых, а потом – на развилку, где мои инстинкты на минуту заколебались. По обе стороны во все направления тянулись улицы, вдоль них простирались длинные тени, ленивые и загадочные. Я опустил стекло и почувствовал запах моря в ветре, услышал крики чаек; подняв глаза, я увидел, как они кружат на фоне грозного неба. Затем, посмотрев налево, я увидел самые длинные тени, увенчанные зубчатыми гребнями, настоящее тесное переплетение шипов, и эти джунгли салингов и такелажа тут же всплыли в моей памяти. Я круто повернул руль, и машина прямо-таки полетела по булыжнику. Ибо там, впереди меня, в конце улицы, волшебный лес мачт вставал прямо на фоне освещенного горизонта.

Я не остановился. Я прибавил скорость и повернул, скрипнув шинами, прямо на саму верфь. Надо мной нависали высокие темные корпуса, в последних отблесках теплого дневного света они казались менее устрашающими, менее монолитными, выстроенные рядами и выкрашенные яркой краской, даже с тонкой позолоченной отделкой. Вдоль лееров сочно блестела бронзовая отделка, а вокруг иллюминаторов на некоторых малых судах – даже более современные украшения. Но на их борту почти не было видно признаков жизни, за исключением нескольких фигур, возившихся с такелажем или облокотившихся на поручни; группа мужчин разгружала одно из судов, бросая тюки на берег в сеть, свисавшую с конца гика, – такую картину я видел разве что на фотографиях девятнадцатого века. Подвода, запряженная лошадьми, стояла наготове, чтобы принять груз, однако, когда я промчался мимо, и люди, и лошадь наблюдали за мной с совершенным безразличием. Казалось, верфи тянутся непрерывно, насколько хватало глаз, во всех направлениях. Но на кирпиче центрального здания заглавными буквами в викторианском стиле, почти выцветшая и раскрошившаяся за сто лет пребывания под солнцем и соленым ветром, виднелась надпись: РЫБАЦКАЯ ВЕРФЬ. А под ней, еще хуже видимые, были стрелки, показывавшие вправо и влево, а под ними – длинный список названий.

Стокгольм, Тринити, Мелроз, Гданьская, Тир…

Я не стал останавливаться, чтобы читать остальные названия. Этот был тот путь, по которому я направлялся. Я нажал на акселератор и умчался, стуча и ударяя колесами по грубому камню. Еще четыре верфи, мимо складов, высоких и старинных и таких же таинственных, как стены замков; в воздухе смешивались причудливые запахи, среди них – запах смолы, шкур и затхлого масла. И наконец, впереди на стене я увидел выведенную готическими буквами выцветшую надпись: Гданьская верфь. Я резко остановил машину, взвизгнули тормоза. Я выскочил, пробежал несколько шагов… и остановился.

Там, в этой огромной фаланге кораблей впервые зияла брешь. У трех причалов, как у всех остальных, стояли высокие суда, но четвертый причал был пуст, и в разрыве, окрашенные золотом в свете заката, рябили воды гавани. С кабестанов и железных швартовых тумб на набережной, как мертвые змеи, свивались или просто свисали короткие куски каната. Я побежал вперед, наклонился над одним из них и обнаружил, что конец чистый, не затертый. Я опустился на землю в глубоком отчаянии, пристально глядя на пустые воды. Я приехал быстро; но Волки каким-то странным образом прибыли еще быстрее. Они обрубили канаты и ушли. И Клэр вместе с ними…

Но как давно? Не может быть, чтобы раньше, чем несколько минут назад, от силы полчаса. Чтобы заставить двигаться эти огромные парусные корабли, требовалось время. Конечно, они должны быть еще видны! Я вскочил на ноги.

Но затем я снова медленно опустился на колени на грубые камни. Я сделал это почти в каком-то благоговении. Я больше не сомневался в своем рассудке. Я был готов к великим чудесам – так я считал. Но ничто из того, что я видел раньше, не могло подготовить меня к зрелищу, представшему перед моими глазами.

Передо мной стены гавани открывались в бескрайние просторы моря, серого и недоступного, как собиравшаяся над ним мантия облаков, за исключением того места, где еще горел огромной резаной раной последний луч заката. И в этом разрезе тонкие языки туч, оттененные сверкающим огнем, создавали видение сияющих освещенных солнцем склонов, окаймленных золотом и обрамлявших полосу туманной лазури. Я знал форму этих склонов. Я помнил их слишком хорошо, хотя и видел их теперь под другим углом. Это был архипелаг среди туч, тот же, что я видел раньше, открывавшийся теперь передо мной над пустым морем. А в сердце лазурной полосы, широкой, голубой и блестящей, похожей на устье, усеянное островами и окруженное широкими золотыми песками, я увидел высокую разукрашенную корму огромного корабля, с парусами, расправленными, как крылья, уходившего вверх и исчезавшего из виду в бездонных глубинах неба.

5

Пока продолжалось это великолепное сияние, я стоял на коленях, оглушенный, с помутившимся разумом и зрением, разбитый, дрожа от озноба. Маленькие волны бились о верфь, высокие суда мягко покачивались у своих причалов с тихим потрескиванием и стоном, как деревья, раскачиваемые ветром. Я чувствовал себя, как самый последний лист, сухой и легкий, дрожащий на этом осеннем ветру. Только когда тучи сомкнулись над горизонтом, как ворота, и изгнали из мира свет, ветер утихомирился и замер. И я пришел в себя, несчастный, разбитый и замерзший, и на негнущихся ногах медленно поднялся.

Сны. Галлюцинации. Бред. Шизофрения…

Я снова и снова гонял эти ускользающие словечки в своем мозгу, и они все больше казались чистой самонадеянностью, слепым высокомерием. Словно я думал, что бесконечность можно уместить в одном моем маленьком мозгу. Словно я взглянул на купол собора и заявил, что это крыша моего собственного черепа. Принять то, что я видел. Здесь не было сомнений. Прилив – принимай его или нет, море все равно перекатывается через тебя и преподает тебе неоценимый урок: не переоценивать свою значимость во всем порядке вещей. Не верить – это было бы трудным делом. Для этого нужно большое воображение. И это действительно способно свести человека с ума.