Вероника Горбачева - Сороковник. Части 1-4

— Не хочу, — отвечаю так же. — Я по твоей милости больше суток проспала, все бока отлежала. Я вот подумала: может, ты есть хочешь? На Николаса всегда жор нападал после любых занятий магией, а у тебя сегодня расход энергии большой. У меня с собой, правда, только хлеб, но его можно на огне поджарить, получится неплохо.

Он смотрит на меня сумрачно.

— Я идиот, — говорит, и становится ясно, что не мной он недоволен. Поднимается на ноги. — Обещал, что здесь у тебя будет всё, а сам даже не догадался покормить. Плохой из меня хозяин. А хлеб — это замечательно, Ива, только этого будет мало, у нас же ещё один едок. Пойдём, поищем ещё что-нибудь.

Мы переходим к малому очагу. Потянувшись, Мага снимает с крюка над огнём копчёно-вяленый окорок, заваливает его на стол и острым, как бритва, тесаком принимается нарезать.

— Тарелки там, — указывает на буфет неподалёку. — Да рассчитывай и Аркадия, едва едой запахнет — этот обормот проснётся.

Он режет бекон виртуозно, тонюсенькими, едва не прозрачными ломтиками, которые ловко сворачивает в рулеты. И так, свёрнутыми, перемежая кусками хлеба, укладывает на решётку. Мановением руки приглушив пламя, устанавливает её на специальные боковые выступы в очаге.

Я смотрю на его обычные действия… для мужчины, конечно, не слишком свойственные, но есть же мужчины, которым нравится готовить, да? И у меня в душе всё переворачивается.

Как он может быть таким? Иногда — грубым, безжалостным, взрывным, циничным, едким — да ещё множество эпитетов можно добавить — и при этом так спокойно и уверенно резать хлеб? С уважением говорить с Егорушкой? Заботиться о Геле? Обо мне заботиться, в конце концов? Он пытается на меня давить, не скрываясь — и в то же время огораживает защитой от издержек магии; и помогает не захлебнуться в энергетическом потоке. И, какими бы ни были его намерения, когда он однажды впрыгнул ко мне в светлицу — сердечный приступ он снял виртуозно. Хотя кто ему мешал просто уйти, полюбовавшись предварительно на мою агонию? А ведь я могла и не выжить…

Засучив рукава, он специальными длинными щипцами переворачивает поджаренные с одной стороны ломтики. На зарумянившемся мясе шипит и пузырится вкусно пахнущий жирок, время от времени срываясь крупными каплями на уголья, и только сейчас я понимаю, насколько проголодалась. Но ради такого зрелища — уютного, домашнего и безобидного Маги — можно немного и потерпеть. Он вдруг кажется мне невероятно привлекательным — в простой рубашке в тонкую полоску, в вырезе которой темнеет и курчавится поросль волос, с такими красивыми руками, пусть не скульптурной лепки, как у Николаса, но достаточно сильными, с трёхдневной щетиной, грозящей вот-вот переродиться в жгуче-чёрную бородку.

— Что смотришь? — спрашивает он спокойно. — Ты словно в первый раз меня увидела.

— Да у меня только сейчас и появилось время толком тебя разглядеть, — честно признаюсь. — Мага, ты сейчас в настроении? Могу я тебя спросить кое о чём?

— Спрашивай, — великодушно разрешает он. — Тарелку только подай. Пора снимать.

На всякий случай я выжидаю, пока он разложит по тарелкам наш немудрящий ужин. Заметив мои колебания, Мага усмехается.

— Спрашивай, — повторяет. — Острых предметов у меня в руках нет, а едой кидаться — привычки не имею. Не бойся.

— Почему ты такой спокойный? — выпаливаю. — Когда ты то и дело на меня наезжал — я к этому привыкла и теперь каждую минуту жду подвоха. Мага, может, я сейчас лишнее говорю, но я боюсь, что ты молчишь-молчишь, а потом сорвёшься — и мне тогда мало не покажется!

Из глубин буфета мой суженый выуживает бутыль, которая незамедлительно отзывается громким бульком, ищет что-то в ящике стола, очевидно штопор. И всё это время поглядывает на меня с затаённой насмешкой.

— Ива, это оказалось не трудно, — говорит, наконец. Вонзает штопор в пробку. — Всего лишь сказать: ты в очередном квесте. Знаешь, мне ведь приходилось и охотиться, и засады устраивать, случалось сидеть в укрытии часами, затаившись. Я же профессионал, люблю работать чисто. — Пробка с лёгким хлопком выскакивает из горлышка и Мага отставляет вино в сторону — подышать. — Так и с тобой. Нет, ты не обижайся только. Мне действительно поначалу было невыносимо даже видеть тебя. Устоявшиеся взгляды — это такой якорь, который, если наращивался пятнадцать лет, за пять минут не скинешь. Но я просто сказал: парень, ты — профи, и поменять отношение к этой женщине, завоевать доверие — твоя задача на ближайшее время. Работай, Мага… Ты меня поняла?

— Как-то не укладывается в голове. Ты хочешь сказать, что дал себе задание перестать меня ненавидеть?

Он какое-то время молчит. Крутит в пальцах пробку. И выдаёт то, чего я никак не ожидаю.

— Смерть хорошо прочищает мозги, Ива. На многое начинаешь смотреть по-другому.

— Так ты меня не ненавидишь? — тупо спрашиваю, вспоминая его жаркий предсмертный поцелуй. — Ты тогда сказал…

Он сдвигает брови.

— Что ты заладила? Глупость я тогда ляпнул, с каждым может случиться. Из вредности, такой уж я. Устраивает тебя этот ответ?

— Её устраивает, — подаёт со своего места голос Аркадий. Потягивается, как большой кот, с хрустом в суставах, с удовольствием. — Вань, хватит его пытать, а то он скоро в самом деле заведётся. Давайте, что ли, перекусим, не зря же вы так старались.

Мага разливает тёмное, почти чёрное вино по тяжёлым хрустальным бокалам. Я достаю из ящика стола тяжёлые двузубые вилки и ножи со специально зазубренными лезвиями. Всё здесь прочно, обстоятельно, надёжно.

И я упорно гоню мысли, каким бы человеком стал мой суженый, не случись у него много лет назад… я.

— Аркаша, а что собственно, происходит? — спрашиваю. — Есть во всём этом какая-то нелогичность. Вроде бы жизнь была у вас… нет, с точки зрения попаданца обычной её не назовёшь, но для вас-то всё устоявшееся, размеренное, идёт своим чередом. Прибыл новенький — встреть, обучи, отправь на все четыре стороны, дальше Игрок сам додумывает. А если закрыть глаза на квесты и Сороковники — нормальный мир. А вот… — запнувшись, не решаюсь заговорить о Николасе, чтобы избежать лишних вопросов, — один человек мне рассказывал, что вся эта большая Игра была не всегда, она закрутилась лет двадцать назад.

— Двадцать один год, — уточняет Мага от камина, где раскуривает сигару. Подозреваю, что он запросто может зажечь её магией, но ему нравится щипцами ворошить угольки, выбирать подходящий, священнодействовать… Одним словом — устраивать из привычной операции церемонию. Как, впрочем, и его папочке. — Двадцать один. Тебе это ни о чём не говорит? У нас это возраст совершеннолетия.