Андрей Петерсон - Некромант

Да еще дождь этот, барабанящий по крыше и по лужам на улице, был как брат-близнец похож на тот, что принял в себя последний вздох Эйриха. На тот, что был помазан его кровью. А от этого становилось совсем тошно…

И Осси заплакала.

Она плакала тихо. Без надрыва, без истерик. Просто скопившаяся в ней боль искала выход и вот, все-таки прорвалась, просочилась наружу…

А потом слезы кончились. А боль… Боль осталась.

– Ну вот, — вздохнул хилависта. — Теперь и ты тоже…

– Я? — подняла голову Осси. — Что я?

– Как я теперь… Ты будешь вспоминать… Вспоминать каждый раз, когда… — он замолчал, а потом сделав над собой какое-то совершенно немыслимое усилие, так не вяжущееся с его привычным образом продолжил: — Теперь ты понимаешь, почему я не люблю дождь?

– Не любишь? — Удивилась Осси.

– Не люблю, — тихо прошептал хилависта. — Терпеть не могу.

Больше они не сказали ни слова. Так и сидели молча, слушая как за стеной стучит ненавистный им обоим дождь, и смотрели в огонь, который плясал в камине, подрагивая своими хищными языками и разбрасывая вокруг яркие всполохи, в безнадежных попытках победить темноту.

А потом Осси уснула.

Утро выдалось солнечное, яркое и теплое. О вчерашнем дожде напоминали лишь остатки луж, да и те уже быстро подсыхали.

А в свете солнца и настроение стало получше. Во всяком случае, вчерашняя меланхолия, граничащая с самым настоящим отчаянием, отступила, и хотя душевное состояние леди Кай по-прежнему было очень далеко от гармонии, депрессия ей уже не грозила, и на мир она смотрела несколько иначе.

Даже могилы, окружающие путников со всех сторон, не выглядели больше пугающими, да и угрозы особой в них сегодня не чувствовалось. Праздником и большой удачей, конечно, прогулку по гигантскому кладбищу назвать было трудно, но, положа руку на сердце, — посмотреть тут было на что.

Некрополь, действительно был огромен, и это леди Кай выяснила сразу, едва они только вышли из склепа. Причем, выяснила она это самым простым, хотя может и не самым этичным способом, да только кто об этом будет думать, когда на кон поставлено столько всего, что и собственная жизнь-то кажется всего лишь мелкой разменной монетой. Вот Осси и не думала и душевными муками не терзалась, а просто взяла и забралась на крышу склепа, чтобы оглядеться по сторонам и определиться с направлением.

Оглядеться-то — огляделась, а вот насчет определиться…

Во все стороны, докуда хватало глаз, — а хватало их до самого горизонта, — простиралось огромное кладбище. Вот уж, воистину — это был город мертвых.

Зрелище это впечатляло и, — что уж греха таить, — несколько подавляло.

Впечатляло, потому что город этот был великолепен и величественен и больше напоминал гигантский музей — столько в нем было всевозможных строений, колонн, монументов и памятников, сделанных с невероятной тщательностью и сияющих на солнце ослепительно белым цветом. А подавляло… Наверное потому, что не было тут места живым, и глядя на все это великолепие, как никогда остро понималось, что все в этом мире проходящее, а жизнь наша — всего лишь краткий миг бытия.

А еще тут надо было отыскать портал, который перенес бы их дальше, а где его тут искать, и как найти — было совершенно непонятно, потому как никаких указателей и подсказок на этот счет здесь пока не наблюдалось.

Не наблюдалось их, конечно, и раньше, но прежде все-таки было легче, и задача эта не самая простая решалась часто сама собой. Ну, или почти сама собой. Во всяком случае, и площадь раньше поменьше была, и не загромождена так всевозможными постройками, да и выход всегда был более очевиден, что ли…

Раньше, но не на этот раз…

Во всяком случае, спрыгнув с крыши склепа, леди Кай выглядела несколько обескуражено. Ташур, правда, на эти ее сомнения не отреагировал никак, заявив, что раз портал есть, то рано или поздно найдется, а когда Осси попыталась ему возразить, что рано или поздно это может быть и лет эдак, например, через триста-четыреста, внимательно на нее посмотрел и глубоко вздохнул:

– Слушай, ты меня пугаешь.

– В смысле, пугаю? — Опешила Осси. К чему угодно готова была, даже к очередной порции язвительного бурчания, но только не к такому заявлению.

– В том смысле, что не понимаю откуда страхи такие взялись? Раньше ведь как-то находила?

– Раньше… — Осси вздохнула. — Раньше они сами находились…

– Ага, сами… — хмыкнул Ташур. — Конечно. Как же… Особенно там — у статуй этих… И, вообще, не морочь мне голову…

Осси собралась было возразить, что не морочит, не пытается и не собирается, но не успела.

– Ты вообще, на эту тему не думай. Оно все само произойдет. Иди себе и иди, куда хочется. И к себе понемногу так прислушивайся. К своим ощущениям… И если захочется тебе где-то остановиться — останавливайся. И вообще, — ни в чем себе не отказывай.

Отличное это было наставление. Главное, — очень внятное. Просто — руководство к действию. Но другого все равно не было, и Осси пошла. Пошла туда, куда ей хотелось, полностью следуя полученным инструкциям и указаниям.

А хотелось ей налево, туда, где высилась огромная трехпролетная арка, высеченная, как и все вокруг из белого, как снег мрамора.

Шла и прислушивалась, как учили, к собственным ощущениям, при этом с каждым следующим шагом все больше чувствуя себя полной дурой. Занятие это оказалось не слишком-то увлекательным, и граничило оно с безнадежной глупостью, то и дело норовя эту зыбкую грань пересечь.

Сначала Осси не чувствовала вообще ничего.

Потом, — шагов эдак через тридцать, жутко зачесался нос, но это, безо всякого сомнения, очень важное изменение вряд ли можно было счесть за поданный свыше знак, а потому этим принципиально новым ощущением пренебрегли. И едва только с этим разобрались, как тут же в глаза начали лезть растрепанные легким ветерком волосы, и пришлось останавливаться, чтобы собрать их в хвост. Затем стало жарко, потому что яркое солнышко никак не желало скрываться за маленькими, быстро проносящимися по небу облачками, ловко от них уворачиваясь, и, наконец, тупой ноющей болью напомнила о себе вчерашняя рана на бедре, почти уже совсем зажившая, но все еще немного кровоточащая.

В общем, Осси тонула в своих противоречивых, часто сменяющих друг друга ощущениях и эмоциях, а поскольку все это время она к ним самым тщательным образом прислушивалась, анализируя и раскладывая по полочкам, то совсем неудивительно, что относительно спокойное и безмятежное ее утреннее настроение в конце концов уступило место тихой, медленно растущее в душе злобе, и глухому, пока еще по счастью, безадресному раздражению. Да и вообще, то чем она тут занималась все больше напоминало полную ерунду, и причем не только со стороны. Изнутри, так сказать, это еще глупее смотрелось.