Моя! И это не обсуждается (СИ) - Мила Гейбатова
теплая и заботливая тьма обволакивает меня, не дает замерзнуть и испугаться.
Утро наступает быстро и не дает забыть о данном самой себе обещании. Оно жжёт
изнутри, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы стремиться попробовать поговорить с
Адамом как можно скорее.
Черт, да я готова встать с кровати и, наплевав на все предостережения врачей, выйти
на улицу и пойти пешком до института или до гостиницы, что принадлежит
Милославскому. Можно еще заглянуть на пруд с уточками, кто знает, возможно, мне
повезет там.
Вот только я не могу.
Опускаю ноги вниз и понимаю, что я даже до выхода из больницы не дойду.
– Я не отказываюсь, я просто не могу физически, но он и сам может зайти, – шепчу сама
себе.
И мне становится легче, не до конца, некоторый зуд все же остается, но его можно
терпеть, с ним можно жить, с ним я смогу дождаться Адама.
В моем плане прекрасно все, кроме одного: Милославский больше не приходит. Меня
навещает лишь Настя и больше никто.
Не то чтобы я ожидала увидеть всю группу на пороге, но упорное отсутствие Адама
нервирует и сильно. Внутри меня постепенно разгорается самая настоящая паника: «Ты
оттолкнула его, он больше не придет, а вдруг он и есть твой истинный! И теперь ты
обречена на вечное одиночество».
И все в таком духе.
Что забавно, до встречи с Милославским я добровольно обрекала себя на вечное
одиночество, была готова к нему сознательно. А теперь страдаю.
Это как если бы я всю жизнь прожила в пещере без единого лучика света. Выжить можно и
даже без особых страданий, если не знать, что бывает по–другому.
Но стоит прикоснуться хоть раз к лучику Солнца, согреться под его теплым светом, и
все, в пещеру уже не вернешься. А если вернешься, то будешь обречен страдать и
каждый день вспоминать с тоской Солнышко.
25
25
Резкий стук в дверь прерывает мои грустные размышления. Сердечко бьется сильнее, на
интуитивном уровне почувствовав, кто пришел.
В нетерпении поворачиваю голову в сторону двери и замираю. Мне кажется, я даже не
дышу, намеренно не даю моим легким работать, как надо, чтобы они не спугнули, ни в
коем случае не позволили надежде исчезнуть и не сбыться.
Но наконец мой посетитель входит в палату. И да, это он, тот, кого я так сильно
ждала. Причем ждала долго, очень долго, словно прошла целая вечность, словно я жила
им, думала о нем, как минимум с момента активации моего гена.
Я не знала, не осознавала, но, оказывается, я была создана ради этого момента, чтобы
соединиться с ним, с Адамом Милославским, моим Альфой.
Эта мысль кажется такой правильной, такой верной, что улыбка на моих губах появляется
самостоятельно, а язык уже готовится к откровенности, пальцы нервно теребят амулет,
не зная, когда приступить к своей задаче и снять его. В общем, все во мне
сигнализирует о том, что я больше не хочу бегать, хочу довериться, хочу окончательно
убедиться в том, что я встретила того самого. Но…
– Не мог меня подождать?! Или я, по–твоему, постоянно бываю в больнице и знаю, куда
идти?! – раздается раздраженный голос, а вместе с ним в поле моего зрения появляется
и его хозяйка, Анна.
Подруга Милославского, которая вольно или невольно толкнула меня и побежала к нему
там, на пруду с уточками. Пресловутыми и милыми уточками, воспоминания о которых
весьма символичны. Ведь их Адам тоже покинул ради этой Анны.
«Это благотворительность, синдром героя», – всплывают у меня в голове слова Насти. Не
точной цитатой, лишь общий смысл ее высказывания.
Впрочем, я считала так же, как она. Когда–то. До сна. И до моего принятия допущения
возможности перестать прятаться и открыться.
Тяжело вздыхаю и сжимаю губы. Улыбки на моем лице больше нет. И хорошо, что пальцы
мои по привычке проявили нерешительность. Это спасло меня.
– Здравствуйте, – проявляю вежливость, раз никто больше не собирается ее проявлять.
– Привет, Айлин, – произносит Адам, награждая меня мягкой улыбкой. – Прости Анну, она
нервничает, когда ей приходится заходить в больницы, страх еще из детства.
– Давай всем расскажем нашу подноготную, да, Адам?! – возмущается девушка. – Ничего
личного, Айлин, я здесь, чтобы помочь тебе выписаться. Твоя подруга не смогла, а
потому попросили меня.
Анна пытается казаться если не доброжелательно настроенной, то хотя бы нейтральной по
отношению ко мне. Но я чувствую недовольство, направленное, впрочем, не на меня, а
на Милославского.
– Не стоило. Я сама в состоянии со всем справиться, – произношу более резко, чем
собиралась. – Спасибо вам, особенно тебе, Адам, спасибо. Я обязательно постараюсь
возместить все, но, боюсь, не сразу, постепенно.
– Не нужно! Ты мне ничего не должна! – тут же восклицает Милославский.
– Он очень щепетилен в подобных вопросах, хотя не могу сказать, что его так уж часто
накрывают альтруистические побуждения. На моей памяти это впервые, естественно, если
не считать его желание оберегать меня, – произносит Анна, ехидно улыбаясь, как бы
говоря, что место давно и прочно занято, мне ее не потеснить с пьедестала, максимум,
могу еще некоторое время питаться объедками с барского стола и то недолго. – Ладно,
где твоя сумка, давай помогу собрать вещи. Раз уж меня притащили в это ужасное
место, то я хотя бы окажу помощь.
Рассеянно смотрю на то, как Анна собирает мои вещи, собирает аккуратно, не
пренебрежительно швыряет, а складывает. Она и впрямь помогает, как бы на самом деле
не относилась ко мне.
Перевожу свой взгляд на Адама, он вот, передо мной, стоит весь такой красивый и
благородный и… Смотрит на Анну.
Буквально глаз с нее не сводит. И тут я. Со своим срывом амулета, ненужными
признаниями и прочим. Я ведь жизнь им испорчу, и себе заодно.
Не знаю, к чему был сон, я не могла опоздать, эти двое знают друга друга давно, а я
лишь недавно вклинилась в их привычную жизнь. Я не опоздала, Элеонора ошиблась.
«И все–таки быть мне одной», – думаю с горечью, и одинокая слеза скатывается по моей
щеке.
26
26
На учебу я до сих пор не вернулась, теперь я болею в комнате общежития. Правда, жизнь
стала интереснее и разнообразнее, я вовсю выполняю задания преподавателей, которые,
