Михаил Бобров - Висенна. Времена надежды

— Голота уличная. Ахтва, как себя называют. Даве кошельки срезали, грабили по закоулкам. Дак сколько-то лет тому их вожаков в степи на собачий корм перевели. Нынешние все остались — боязливая дрянь. Шноркают здесь, не так работы ищут, как высматривают. Что плохо лежит, стянут. Спиной повернешься — нож. А в степь, на явный разбой — боятся!

Спарк вспомнил недавние погони, покрутил головой:

— Не все боятся.

— С Гореликом что стряслось? — насторожился привратник, — Дак что ж я болтаю! Пожалуйте к хозяину теперь же!

И наместника повели под бревенчатым потолком в гостевую, широкую и светлую, с большими застекленными окнами… Спарк обратил внимание, что переплеты и стекла в обоих окнах разные. Видать, делались в разные годы, когда у хозяев были деньги на стекло. Слуга отошел к столу в середине комнаты, стукнул маленьким молоточком в медную тарелочку — три раза. И сразу за второй дверью в глубине комнаты послышался шум, скрип ступеней, тяжелое сопение человека, кушающего всегда много и с удовольствием.

Распахнулась дверца и в комнату влетел Берт Этаван. Проводник не видел его давно, но узнал сразу: купец «книжный и железный» выглядел по-прежнему. Улыбчивый здоровяк в самом цвету; румяные щеки, ухоженные волосы и бородка; тщательно выбритое лицо, аккуратно подвязанные рукава, синяя с золотом рубашка на объемистом животе; не сильно уступающие животу плечи, мощная шея… Молнией поперек тела — золотой пояс с кисточками. Широченные шаровары цвета черники, черные же остроносые сапожки. То ли Берт готовился куда ехать, то ли — что вероятней — и дома привык ходить представительно, ради внезапного гостя.

Берт Этаван узнал наместника очень не сразу. Вбежал, остановился по ту сторону стола. Спарк двинул головой, давая капюшону упасть за спину. Потом и вовсе скинул пыльник на руки подскочившему слуге. Берт все стоял, то щуря, то раскрывая глаза. Наконец, одним движением придвинул к столу тяжелую лавку смолисто-золотого оттенка, кивнул:

— Садись, Спарк!

Жестом удалил привратника. Опустился на жалобно скрипнувшее сиденье, против гостя.

— Обедать останешься?

Наместник вздохнул:

— Нет, я по делу. И в городе тайно. Сам ведь костер обещал мне, помнишь?…

Купец понурился:

— И то правда. Как-то семь лет назад не было столько наушников, и доносы Ратуша брезгливо эдак отклоняла, не читая. Сейчас уже сам бояться начал. Вечером слово не так скажи — утром придут за тобой.

Спарк опустил руки под стол и провел пальцами по холодному металлу Пояса. Сказал задумчиво:

— А ведь кто и мечтает, чтобы пришли за ним. И хоть так, но оценили его особенность, нужность… У меня вот получается: не ко мне идут, а сам я к людям прихожу.

— Ну, если говоришь, по делу и тайно, выкладывай свое дело! И все-таки, давай поедим? Я с утра крошки во рту не держал.

Спарк наклонил голову: сытый — добрый. Берт взял знакомый молоточек, нетерпеливо застучал по медной тарелочке. Появился привратник, уже в сапогах и опрятно затянутый кушаком. Понятливо кивнул, снова исчез в двери. Скоро вернулся с большим подносом, поставил горшок, пахнущий вареным мясом и шафраном; сгрузил моченые грибы, хлеб, яблоки, маленький стекляный графинчик прозрачного «зелена вина» — местной водки. Потом еще раз сходил за главной едой: жареным окороком… Спарк почувствовал, что и у него живот подвело.

Берт гостеприимно повел рукой над столом: дескать, не стесняйся. Гость улыбнулся и решительно потащил к себе миску с грибами. Купец ел обстоятельно, чисто и тихо. Спарк немного пожалел об отсутствии привычных вилок: здешние «кошачьи лапки» имели три зуба под прямым углом к ручке, и двигать ими приходилось иначе. Но голод во всех случаях лучшая приправа, и потому никто не болтал лишнего, пока еда со стола не исчезла. Вся. Что не влезло в гостя, ничуть не смущаясь, проглотил хозяин. Похвалился, отсапываясь:

— Недавно воз в колдобину сел. Так я груженый вытолкнул, почти на себе вынес. Батька еще учил меня чушки грузить, и до сих пор не стыжусь. Могу подкову в руке сломать, хочешь, покажу? Ну, и тело еды требует, а как же!

Спарк улыбнулся:

— А что, воз не с ЛаакХаара был?

Берт мотнул головой отрицательно, и вытер губы платком. Помрачнел:

— Боюсь… даже я туда ездить. Как ты с Тракта пропал, и ватага твоя — совсем там плохо стало. Одно, что разбойники, а иное — что юга у нас бояться начали. За каждым словом север, да князь — Великий ТопТаунский. Словно больше и дел в городе нет! И потом, сюда с Финтьена тоже ведь железо тягают. Оно и далеко, и дорого, и замочники уже скоро разорятся начнут. Но выборному от Горок, Пол Ковнику, выгодней Финтьен, чем Тракт. В Ратуше давит. У нас поговаривают, что он-де и разбойников сам на Тракт нанимает, доспеха не жалеет. А не докажешь. На ЛаакХаар, что ни осень, то все меньше наших ездит — ему то и выгодно. Прошлый год дождались, — Берт прикусил губу, — Уже с Железного Города желтоглазики свой караван снарядили, веришь?

Наместник Волчьего Ручья покивал сочуственно:

— Верю. А ничего ж не знают толком, ни ночевок, ни родников. Мой начальник охраны одного чуть в озере не утопил…

Купец вскинул внимательные глаза.

— Да тот ублюдок в ручей помочился, — поспешил объясниться Спарк. Берт жестом отстранил пояснение, спросил врастяжку:

— Твой?.. Начальник?.. Охраны?..

— Ну, мы же теперь Волчий Ручей по «лисьему праву» — откровенно засмеялся гость. — То есть, кто первый застолбил, тот и прав. Владение! Все, как положено: строим крепость, сотня латников, гостиный двор, поселок. Рынок уже почти готов, на нем восемь… человек торгует, представь себе! Горелик твой у нас нанялся со всей артелью, тебе кланяется. Приезжай, сам увидишь! Будешь не только книжный и железный купец, а еще и пушниной затоварим.

— Вот зачем ты явился!

Наместник посерьезнел:

— Тебе я хвостом вилять не буду. Мне нужна пошлина с Тракта. Нет вывоза, нет и пушной торговли. Пока еще с пахоты доход; пока еще табуны расплодятся! Сейчас только деньги сыплем, мешками, как в воду… А ты поедешь, и за тобой потянутся… Что не так?

— Все не так, — тихонько отозвался Этаван. — Говорю ж тебе, боятся стали. Как Неслава волки убили, да и Транаса потом, сотника, ты его и не знал. И всех людей его.

Гость уставился в пустую тарелку и долго молчал.

— Неслава я убил. Было… за что. Он моего наставника казнил, мне голову привезли… — выдавил, наконец. Справился с собой, лязгнул:

— Но я не жалею!

— Именно, что не жалеешь, — кивнул Берт. — Мне самому не по душе был Твердиславич. И, если было, как говоришь, то ты в своем праве. А все же — страшно стало именно после той зимы, понимаешь? Была черная весна, вся ахтва на Тракт вышла… Не боялись наши. Ведам Таран, вон, напротив дом его…