Джин Вулф - Чародей

— Я отрекаюсь от Сетра по имени Гарсег! Я отрекаюсь от Гарсега по имени Сетр! Навсегда, навсегда, навеки!

— Кто твоя мать?

— Кулили!

Я положил руку на плечо Таугу:

— Она в твоем сознании, поверь мне. Она мысль, видение. У тебя есть нож?

Он помотал головой:

— Только меч.

— У меня есть. — Я вытащил маленький нож, которым когда-то выстругал лук, и отдал Таугу вместе с чашей. — Сделай надрез на руке, длинный, но неглубокий. Я посвечу тебе лампой. Кровь станет стекать к пальцам. Подставь чашу. Когда она наполнится, дай Баки выпить.

Закрыв глаза, Тауг завернул рукав и полоснул по руке ножом.

— Поднеси чашу к ее губам. Скажи: «Выпей, Баки». — Я направил руку Тауга, и Баки осушила чашу.

Тауг открыл глаза:

— Я сделал это! Сделал! Баки, сядь!

Дрожа, она села. Ее медно-красная кожа теперь не отливала металлом, и в улыбке читалось новое, вполне человеческое чувство.

— Благодарю вас! О, благодарю вас!

Она изъявляла признательность и выражала свое почтение, пока Тауг не тронул ее за плечо и не велел встать.

— Жаль, Гильф не видел этого, — сказал я. — Но он все слышал, и, возможно, этого достаточно.

Поднявшись на ноги, я подошел к большому отверстию в полу, в которое Бимир просовывал голову.

— Эй, Гильф! Давай сюда.

Огромное черное существо взметнулось вверх в мощном прыжке, заставив шарахнуться и пронзительно заржать мулов и лошадей, и своей тяжестью сотрясло все строение, приземлившись на пол сеновала. Потом оно быстро сократилось в размерах и превратилось в крупного коричневого пса с белым пятном на груди.

Я почесал его за ухом и снова сел. Гильф улегся рядом, положив массивную голову мне на колено.

— Мне нужно объяснить кое-какие вещи, — сказал я. — В особенности — объяснить Баки, почему я не мог помочь ей, хотя она столько сделала для меня. Я не люблю объяснять и потому намерен заставить вас самих сделать это насколько возможно.

— Мне непонятно, как Гильф проделывает такие штуки, господин, — тихо промолвила Баки.

— Думаю, Гильф сам не понимает. Правда, Гильф?

Гильф кивнул, почти незаметно.

— Он не понимает, поэтому насчет него объясню я. Но ты понимаешь многое из того, чего не понимают другие, Баки. Ты должна объяснить сейчас.

— Мне надо рассказать про Сетра, господин?

— И не только.

Я подождал, когда она заговорит, но Баки молчала.

— Кто все эти люди, о которых вы говорите? Сетр, Кулили и еще один? — спросил Тауг.

— Кажется, мы не упомянули Гренгарма, — сказал я, — но его тоже вполне можно включить в данный перечень.

— Я отрекаюсь от него, господин.

Я пожал плечами:

— Знаю, но он мертв, так что это не имеет значения. Кто сотворил тебя?

— Кулили.

— Кулили сотворила ее?! — воскликнул Тауг.

Я взглянул на Баки, и она кивнула.

— Ну, этого я совсем не понимаю.

— И Мани тоже сотворила его прежняя хозяйка. Во всяком случае, я так думаю. Не хочешь рассказать нам об этом, Мани?

— Я бы рассказал, кабы мог, — заявил Мани, — но не могу. Я помню себя котенком, лакающим молоко из блюдечка, но вряд ли это поможет.

— Ты тогда умел говорить?

После продолжительной паузы Мани наконец ответил:

— Конечно умел.

Я кивнул:

— Существуют так называемые первосущности — духи, похожие на призраков, хотя они никогда не обладали телесной оболочкой и не умирали. Ты можешь их видеть?

— Разумеется.

В моем уме раздался голос Облака: Я тоже, Всадник. Люди, которые недавно ушли отсюда, возвращаются с факелами. Вас это интересует?

Нет.

Вслух я сказал:

— Кулили есть коллективное сознание первосущностей, почти не сознающих свое индивидуальное существование. Тебе это кажется странным, Тауг?

— Я даже не понимаю, что это значит.

— Ладно, не важно. Ты тоже коллективное сознание, и потому тебе лучше не задумываться об этом. Кулили являлась тысячами первосущностей одновременно, но у нее не было друзей. Чтобы не скучать в одиночестве, она сотворила эльфов, создав тела из растительных и животных организмов и заключив в них духов природы, чтобы они обрели способность говорить и мыслить. Эльфы — долгожители.

Тауг неохотно кивнул.

— Они живут гораздо дольше людей. Но зато мы бессмертны, пусть и живем недолго. Наши души не умирают. У эльфов не так. У них вместе с телами умирают и души. — Я повернулся к Баки: — Ты поэтому встала на путь ереси?

— Нет, — ответила она.

— Тогда почему? Ты должна объяснить мне. Я не понимаю.

Баки набрала воздуха в грудь, но тут Тауг сказал:

— Я по-прежнему не понимаю насчет Гильфа, а хотелось бы.

— Поймешь. Наверное, ты знаешь, что всего существует семь миров. Этот — четвертый.

— Митгартр, — кивнул Тауг.

— Верно. Баки, начни с сотворения миров.

— Вы действительно считаете нужным?… Хорошо. Они сотворены Верховным Богом. Сначала Он создал слуг для Себя, как позже сделала Кулили. Потом Он сотворил для них отдельный мир — в награду за все, что они для Него сделали. В нем существовало зло. Не знаю почему.

— Новый мир должен был отличаться от Него. Верховный Бог совершенен, и все, от него отличное, должно иметь изъяны. Продолжай.

— Слугам Верховного Бога это не понравилось, и потому они собрали все зло, какое только сумели, и отослали в мир, который Он сотворил ниже. Сейчас мы называем второй мир Клеосом, Миром благой вести, поскольку он поистине прекрасен. А под ним находится Скай.

— Где вы и были? — спросил меня Тауг. — По вашим описаниям, в нем нет ничего плохого. Послушать вас, так он просто чудесен.

— Я же говорил про Великанов зимы и древней ночи.

— Я употребила слово «зло», — продолжала Баки, — но мне следовало пояснить, что я имела в виду всего лишь недостатки, несовершенство. Сначала они воплощались лишь в одном существе — великане по имени Имир, одиноком, неистовом и несчастном. Несколько слуг Верховного Бога оставили свои замки в Клеосе и спустились в Скай, чтобы убить его. И убили, но уже не смогли вернуться обратно.

Наверное, с полминуты все мы молчали. Снизу доносились голоса погонщиков, фырканье лошадей и мулов. Неверный свет фонарей внизу проникал в открытый люк и пробивался сквозь щели пола. Я поднялся на ноги и подошел к люку.

— Вас встревожил шум, поднятый животными! — крикнул я. — Не надо тревожиться. Они уже успокоились, и больше такого не повторится.

— Я не понимаю, — сказал Тауг, когда я снова сел. — Какое отношение имеет убийство великана к ее исцелению.

— Баки?