Денис Жмыхов - Дэнилидиса - непутёвый герой

  Я видел, как округлились глаза у Гириоса и сам он приподнялся и весь подался вперед, грозя свалиться в шуршащую бумажную гору, выросшую на его столе.

  - Неужели? - Изумлено прохрипел он. - Это тот самый перстень?

  - Да. - Сдержанно подтвердил я, держа перстень в вытянутой руке и чуть ли не тыча им под нос пораженному Гириосу.

  - Дайте сюда. - Вежливо, но твердо попросил тот. - Мне необходимо убедиться... Кое-что проверить...

  Я вообще-то довольно равнодушен ко всякого рода цацкам и побрякушкам, но сейчас с удивлением для себя обнаружил, что мне не очень-то хочется передавать в чужие руки принадлежащий мне по праву увесистый золотой перстень с большим угольно-черным камнем.... Блин! Осталось еще просипеть "Моя Прелесть" и свернуться калачиком под столом.

  Нехотя, но всё же я протянул настырному Гириосу свой трофей, осторожненько так положил ему на раскрытую ладонь. Тот, затаив дыхание, поднес перстень вплотную к своим лихорадочно блестевшим глазам, беспощадно втиснутых в предельно суженные щелочки век, рассматривая что-то на внутренней стороне золотого ободка.

  Исследование продолжалось, что-то около пяти минут по местному времени. Это я сейчас понимаю, что времени прошло всего ничего, а тогда мне казалось, что начальник гарнизона уже несколько часов нахально крутит в своих руках мой такой увесистый и такой красивый перстень.

  Наконец, с тяжелым вздохом и откинувшись на спинку кресла, он протянул мне обратно эту драгоценную безделушку... Или всё-таки не безделушку вовсе, а кое-что посерьезней? Вона как нахмурился, сведя над переносицей изломанные брови, Гириос, как напряженно застыл Лангедок, глядя, куда-то поверх голов. Рейнар же вообще себе места не находил: ерзал, покашливал, краснел и потел, словно студент-первокурсник на первом в своей жизни экзамене. И, глядя на эту честную компанию, я как-то сам почувствовал себя неуютно, ощущая нарастающий в груди неприятный холодок. Я пытался контролировать себя, когда забирал перстень обратно, не хотел, чтобы это получилось слишком уж порывисто.

  - Да, вне всяких сомнений. - Хмуро и как-то надтреснуто проговорил Гириос, глядя мне в глаза и сцепив пальцы рук на груди. - Это Перстень Бордвика. Символ его власти. Источник его силы и ярости. За этот перстень вам могут отвалить довольно большой куш... Или всадить нож в спину.

  Признаюсь, меня немного передернуло:

  - С чего это вдруг? - Тупо спросил я. - Я ж вроде его не крал. Заслужил право на его... ээээ... обладание. И вообще, я ж вроде как героем должен быть. - Браво. Я еще острил.

  Гириос печально усмехнулся, поставил руку на стол и оперся на нее подбородком, внимательно и даже немного уважительно глядя на меня.

  - Видите ли, сэр.... Дэнилидиса. - Сказал он. - Вы, вне всяких сомнений, свершили геройский и похвальный поступок. И в этом я перед вами преклоняюсь. Сей перстень самое веское доказательство смерти Бордвика. Потому что только с мертвого можно было снять его. И это не преувеличение...

  Хех, ну это конечно, такой отморозок разве отдаст что-нибудь по-хорошему. Хотя отморозки сами по обыкновению трусливы и перед силой пасуют. Но это тупые отморозки, которые не отличат дерева от бордюрины и тусуются только стаями, порой кажется, что они и спят стаями. А Бордвик был из когорты отморозков-интеллектуалов. Эти всегда одиночки. Эти опаснее во сто крат...

  - Нет, не думайте, что это поэтический оборот или пафосное преувеличение. - Вещал меж тем Гириос. - Этот перстень воистину обладает некой Силой и с живого хозяина его снять просто невозможно.

  "Ну, блин! - подумалось мне. - Прям "Властелин Колец" какой-то. Кольца там всякие... Вулканы, хоббиты...". Вот интересно, почему наиболее часто во всяких там фэнтези-повестях в качестве повестеобразующего магического артефакта выступают разного вида кольца и их производные. Интересно, а какой-нибудь Волшебный Обмылок или, скажем, Магический Калорифер пользовались бы такой же общепризнанной популярностью и авторитетом среди ценителей фэнтези и знатоков артефактов?

  - И он усиливает самые сокровенные и довольно низменные желания и чувства носящего. Придает силы, решимости, удачи в свершениях. А камень этот... - Гириос встал и начал прохаживаться вдоль стола, заложив руки за спину. - Камень, как говорят, не из недр земных, а осколок, упавший с небес. И сам перстень был создан с помощью древних темных чар и окроплен кровью. До Бордвика его носили многие короли и властители, запятнавшие себя непотребными делами, сеявшие разруху и хаос, пролившие реки крови, причем немотивированно, а по прихоти своей....

  Гм. Ну, предположим, для этого, к примеру, вовсе не нужно никакого порочного перстня, вспомним хотя бы Калигулу. Но если верить Гириосу, то здешние, испорченные перстеньком властители действовали куда масштабнее, изощреннее и непредсказумее и чем дальше, тем хуже. Причем и для самого носителя. Со временем он превращался в натурального монстра - не только в морально-психическом, но и в физическом плане. То есть внешность его менялась. Как именно, Гириос не уточнил, но между строк я прочитал, что не в лучшую сторону....

  Ну, блин, точно - Назгулы, горлумы и прочая.... Сейчас еще осталось узнать про местный Ородруин и пойти спасать цивилизацию. После разборок с одержимым палачом-интеллигентом в лице милейшего графа каких-то там земель. Который тоже хорош! Умолчал про такую безделушку, как перевоплощение в монстра под влиянием нехилого артефакта. А ежели б я напялил его себе на палец?!

  От нахлынувшей информации и неприятного осознания своего нынешнего положения у меня кровь прилила к щекам и закружилась голова. Словно хлебнул паленой дряни и нырнул в бассейн, наполненный густой теплой жидкостью, которая еще и пузырится вдобавок. Гириос еще что-то говорил, скупо жестикулируя, Лангедок и Рейнар порой принимали участие в разговоре... А я вдруг почувствовал, как я одинок в этом чужом мире, насколько я неприспособлен к его законам, традициям, к его душе. Не сказать, чтобы я уж очень сильно понимал тот мир, в котором родился, но сейчас я со всей отчетливостью, до холодной черноты в глазах, понял всю окружающую меня чуждость. Со всей безнадежностью ощутил себя обнаженным узником, брошенным в свинцовый мешок, где с давящего потолка на длинном проводе свисает одинокая, режущая глаза своим неживым светом лампочка.

  Люди в кабинете что-то еще говорили, даже, по-моему, спорили...

  Но замолкли, когда я встал со стула, и удивленно вытаращили глаза, когда я, пошатываясь и отпинывая, попадающие мне под ноги разные средневековые железяки, нетвердой походкой двинулся к выходу. Подальше отсюда...