Антон Ермаков - Авалон:Хроники бессмертных

— Я всегда это знал! — процедил он сквозь зубы. — Подозревал… но не верил…

Настасья, окаменевшая, стояла с полными ужаса глазами и, казалось, не могла вымолвить ни слова. Антон, поняв, что сейчас может случиться непоправимое, вылетел вперед, встав между ним и Настей.

— Женёк, не дури! Это роковая случайность. Я согласен, это идиотская ситуация, но позволь нам хотя бы всё объяснить!

— Нечего здесь объяснять! — проговорил Евген, почти не разжимая губ. — Ты ещё ответишь за это! А сейчас отойди, — и он начал неторопливо, но решительно приближаться к Настасье.

Та лишь тихонько пискнула и, следя за Жениной рукой с пылающим в ней огнём, стала пятиться спиной к ванной.

— Посмотри на меня! — крикнул Антон Евгену. — Я докажу тебе. Поверь, тебе не нужны новые неприятности!

На мгновение их взгляды пересеклись. Какое-то время — буквально несколько секунд — они смотрели друг другу в глаза, а затем Евген, поняв, что Антон читает его мысли, взревел:

— Вон из моей головы!

Его рука с огненной сферой метнулась вперёд, Настя закричала, и Антон среагировал мгновенно: водяной шар, возникший словно из ниоткуда, вылетел наперерез. Огонь и вода столкнулись — шипение, пар, взрыв — и на обоях в прихожей образовался выжженный и мокрый одновременно кусок стены. Евген был в бешенстве — он стоял, тяжело дыша, и вздувшиеся вены на его шее стали хорошо видны.

— Вы ещё пожалеете! Вы все!

— Женя, я… — Настин голос был сейчас больше похож на эхо.

— Замолчи, шлюха! — заорал Евген, как безумный. — Ты обманывала меня! Всё это время! Ты всегда хотела только его! Но не думай, что Водяной Маг всегда будет рядом, чтобы защитить тебя! О, как ты ошибаешься! — и он, развернувшись и пинком отшвырнув попавшийся под ноги табурет, в великом гневе вылетел на лестничную клетку.

Настасья ринулась за ним. Антон попытался схватить её за руку, но не успел: она выбежала за Женей на лестницу, сама, видимо, не понимая, что делает. Оттуда разразилась новая брань и рёв:

— Осрамила меня, потаскуха! УБИРАЙСЯ ВОН!

Антон выскочил вслед за Настей, боясь, как бы Евген не решил снова атаковать, но того уже не было — лишь стремительный топот его шагов отдавался в пролетах пятого этажа. Далеко внизу хлопнула металлическая подъездная дверь — и всё стихло.

Настасья, постояв с минуту, медленно, точно её плохо слушались ноги, вернулась в квартиру. Она прошла в комнату, села на кровать и беззвучно заплакала. Сейчас она была похожа на одну из тех мраморных статуй, что стояли в величественных чертогах Нифльхейма: такая же прекрасная, бледная, неподвижная, и только стекающие по её щекам слезы говорили о том, что она — живая.

Антон возвратился вслед за ней в комнату; постоял на пороге, словно оглушенный, поднял валяющийся на полу табурет, сбитый Евгеном. Ему запоздало пришла в голову мысль, что вообще-то они должны были попытаться Женю задержать, чтобы он явился пред Советом Маханаксара. Но теперь уже слишком поздно…

Как много, оказывается, может произойти в жизни всего за несколько минут. Как многое может измениться, — измениться неизбежно и навсегда. Необратимость происходящего пугает и не дает покоя ни душе, ни сердцу.

Антон посмотрел на Настю. Та подняла на него свои заплаканные глаза, всмотрелась, а потом словно груз нечеловеческой боли придавил её вниз, и она, согнувшись, прижала ладони к лицу, испустив жалобный, полный отчаяния и безнадежности стон. Её рыдания заполонили собой пространство комнаты, и в тот же миг все стеклянные дверцы шкафов и стеллажей взорвались мириадами осколков, точно внутри них были спрятаны бомбы. Разлетелись прозрачные статуэтки на полках, разбилась хрустальная ваза на подоконнике. Лопнули кружки в серванте и расписные блюдца с тарелками — всё рвануло вдребезги.

Куски стекла, хрусталя, фарфора полетели во все стороны, разрезая и рассекая шторы, занавески, обивку диванов и кресел. Антон, едва успев отскочить, почувствовал, что пару стекляшек ранили его щёку. А Настасья, каким-то чудом невредимая, но умирающая от безысходности душевной боли, сидела посреди этого хаоса, и летающий водоворот из битого стекла, не опадая, кружился и ревел вокруг неё, вторя её стенаниям и разлетевшемуся только что, как и эти осколки, несчастному сердцу…

— Машка!

Малиновская остановилась, подняла голову и заозиралась по сторонам, чтобы разглядеть, кто её зовёт. Она настолько углубилась в собственные мысли и размышления, что не смотрела вокруг и потому даже не заметила, что во дворе её дожидаются друзья: на лавочке посреди оплывших и почерневших сугробов, окруженные горами выползающего из-под снега мусора, сидели Слава, Семён, Таня и Бирюк. Маша свернула с более-менее хорошо расчищенной дороги к подъезду и, перепрыгивая через многочисленные лужи и ручьи, добралась до них.

— Привет! — она вяло помахала рукой и устало поставила большой пакет на краешек скамейки. — Вы чего в такую грязь забрались?

— Это было единственное свободное место, где можно спокойно посидеть, — почему-то слегка недовольно объяснил ей Слава.

— Ну, как она? — без ненужных предисловий сразу спросила Татьяна. Речь шла, разумеется, о Насте: уже на следующий день ребятам были известны все подробности произошедшего (а Малиновской и того раньше — в тот же вечер, когда она принесла запасные ключи). Разумеется, самую суть истории знали лишь те, кому и положено было об этом знать — до ушей посторонних не добралось ни единого лишнего факта.

Конечно же, соседи по лестничной клетке, имеющие смежные с Настиной квартирой стены, всё-таки заподозрили неладное: они не могли не услышать того, как Настасья в едином нервном порыве перемолола на куски большую часть стеклянных вещей, находившихся в тот момент в комнате, но Антону удалось разрулить ситуацию, сказав, что это всего лишь семейное недоразумение — с кем, мол, не бывает. И вроде бы все особо любопытные уши оказались этими объяснениями удовлетворены; по крайней мере, лишних вопросов ни у кого больше не возникло, да и особенно большой огласки во дворе эта история не получила.

— Второй день плачет и никак не может успокоиться, — грустно сообщила друзьям Малиновская, озадаченно почесывая затылок. — Я уж и ума не приложу, как её успокоить: все глаза красные, опухшие, на человека не похожа — просто беда! Ничего ей не интересно, ничего не хочет. То одно ей подсовываю, то другое — посылку папину даже вместо неё распаковала, он там столько всякого-разного прислал — так нет, от всего нос воротит. В глубокой депрессии наша Настюха, короче говоря.

— Что же делать? — как-то немного беспомощно спросил Семён.