Антон Ермаков - Авалон:Хроники бессмертных

— Они очень редко показываются с этой стороны гор, — ответил Монфрод. — Просто сейчас у них начинается сезон гнездования, они строят свои безобразные лежбища среди каменистых осыпей, и потому стали намного агрессивнее. Скоро это пройдёт, и они успокоятся.

— Горгульи ведь довольно опасны, не так ли? — уточнил Антон с таким видом, будто бы уже всё знал об этих существах. Он все ещё продолжал вглядываться в сумрачные вершины, очевидно, ожидая нового появления бестий. Но пока что горизонт оставался пуст.

— Да, они достаточно злые и сильные, — подтвердил Монфрод. — Случается, что они нападают на наших братьев и уносят их прямо с полей в свои гнёзда — на корм детёнышам.

— Ужас какой! — Малиновская даже поморщилась. — Нельзя ли как-нибудь этому помешать?

— Истребить их невозможно, если вы об этом, — сказал Монфрод. — Горгульи строят свои гнёзда очень высоко, на недосягаемых пиках Зеркальных гор. Поэтому мы спасаемся единственно верным способом — падаем на землю. Так горгулье будет очень сложно схватить свою добычу. Хотя вам, моя госпожа, беспокоиться не о чем — люди для них слишком тяжелая ноша. Тем более, рядом с вами такой грозный защитник, — дварф посмотрел на медведицу, которая уже занималась тем, что приставала к Антону: жевала край его клетчатой рубашки.

Немного позже, за ужином в замке, вспоминая этот разговор, Малиновская достала всех, спрашивая у каждого по очереди:

— Что значит «я для горгульи слишком тяжелая»? Неужели он имел в виду, что я толстая?

— Успокойся, ты не толстая! — Настя закатила глаза и вздохнула. — Он просто пояснил, что человека ей не поднять, вот и всё!

— А как вы думаете, это правда — то, что в них заперты души грешников? — спросила Таня, наливая травяной чай себе и Вове.

— Скорее, это народный дварфовский фольклор, — усомнился Антон. — Я лично склонен считать, что горгульи точно такие же звери, как и, например, друмлины. Ничего необычного.

— И всё-таки я толстая! — услышали они Машкин голос.

— Если только руки, — не удержался Бирюк. — Чуть-чуть.

Малиновская посмотрела на него так, словно уже мысленно расчленила Вову на куски, и процедила:

— Чтоб тебя горгулья сожрала!

Ответом ей был дружный хохот всех, сидящих за столом.

Повесив жёлтый дутый пуховик на древесный сучок и размотав в несколько слоев закутанную в шарф шею, Мария не спеша пошла по Дороге, углубляясь в Кленовый лес. Теперь уже было совсем не страшно — в последнее время она часто так гуляла, иногда беря с собой в компанию Настасью, но чаще — одна. Бывало, Маша, никому ничего не говоря и забив на институт, приходила сюда рано утром в будни — вот как сейчас — чтобы, очутившись под куполом из ветвей и листьев, побыть наедине со своими мыслями. Малиновская не боялась заблудиться, потому что теперь, когда она понимала птичий язык, добрые пташки всегда могли указать ей правильную дорогу назад, к Порталу. Кроме того, её сопровождала Пончик, а уж с таким провожатым чего-либо бояться было попросту глупо и безосновательно.

Вдвоем с медведицей они, не уставая, бродили там и сям, играли среди шелковой травы на солнечных опушках, отдыхали под широкими, словно пляжные зонты, сплетениями ветвей, или просто исследовали холмы и овраги, где росло великое множество интересных, нигде более не встречающихся растений и обитало целое царство странных, неведомых животных.

В своих путешествиях Малиновская довольно часто натыкалась на друмлинов, — и одна, и вместе с медведицей, — но максимум, на что те были способны — это угрожающе рычать и скалить зубы, прежде чем снова раствориться среди теней густого подлеска. Маша отчего-то уже перестала их бояться: то ли потому, что постепенно привыкла к их внезапным появлениям из ниоткуда, то ли потому, что друмлины ни разу не пытались напасть всерьёз. И хотя в последнее время встречи с ними заметно участились — Маша не знала, с чем это связано — но магический свет явно вселял в этих существ неподдельный ужас, заставляя их поскорее убраться восвояси.

Сегодня Пончик отчего-то задерживалась, и Маша начала свою прогулку без неё. Решительно свернув с Дороги, она выбралась на какую-то едва заметную стежку, украдкой петлявшую среди зарослей и камней. Пройдя несколько прогалин и полян с чудной, примятой во все стороны травой, словно здесь бродил и топтался кто-то огромный и неповоротливый, она смело зашагала в самую чащу леса.

Настроение было не хорошее и не плохое — просто какое-то странное чувство витало в голове, и не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Хотелось побыть одной. Со своими переживаниями и думами, когда никто не тревожит, и между тобою и небом над головой — только бесконечное покрывало зеленой, вечно волнующейся и трепетливо беспокоящейся листвы. Возможно, что медведица почувствовала Машино настроение и предпочла не показываться. «Уверена, Понча на меня не обидится» — подумала Маша и чуть улыбнулась самой себе.

В своих долгих прогулках по зеленым чащобам Мария познакомилась и подружилась со многими волшебными деревьями, подобными Старому Клёну. Она подолгу беседовала с ними, слушая их удивительные и всегда такие странные рассказы о жизни, о сути бытия, об окружающей реальности, которые очень сложно было понять (и принять) двуногим существам. Она теперь знала очень многих зверей и птиц, обитавших здесь, и нигде не чувствовала себя настолько спокойно и защищенно, как в этом удивительном месте.

Пройдя уже достаточно далеко по множество раз петлявшей тропинке, Малиновская раздвинула перед собой низко нависающие ветви и оказалась на небольшой прогалине, по которой в некотором беспорядке были разбросаны поваленные стволы. Деревья упали уже довольно давно — наверное, от какого-нибудь старого урагана — потому что часть из них медленно начинала превращаться в мокрую труху.

Выбрав себе место посуше, она села на траву, облокотившись усталой спиной о шершавую, но такую теплую поверхность огромного древесного ствола, и прикрыла глаза. Тут же Марию окутало со всех сторон лесное безмолвие и тишина. Лишенная возможности наблюдать, её слух резко обострился, и она начала слышать то, чего никогда нельзя уловить просто так, когда идёшь по лесу: шепот листьев, играющих с ласковым ветром, и потрескивание мелких веточек, ломающихся под ногами бродящих вокруг животных, и вечные вздохи земли. Нет ни страха, ни беспокойства. Никто её не тронет. У каждого живого существа в этом лесу свои дела, и им нет абсолютно никаких забот до приютившегося под деревом человека.

Какое блаженство! Ни тебе грохота машин, ни громкой музыки за стенкой у беспокойных соседей, ни лая собак, ни детского плача, ни перебранок вечно чем-то недовольных старушек. Только абсолютная, совершенная, звенящая тишина. Все великие вещи на этой Земле совершаются в тишине. Потому что в ней нет лжи…