Ольга Григорьева - Ладога

Печище горело всю ночь. Ярко горело, так ярко, что освещало молчаливые лядины вокруг. Чума ярилась в огне, завывала, разбрасывая в предсмертном усилии горящую плоть домов, выпуская в небо свою темную обгорелую душу густыми дымными клубами. Люболяды отдали свою дань Новоградскому Князю…

ВАССА

В чистом поле, на вольном раздолье, скачет конь вороной с гривой золотой…

Выйти бы мне в то поле, поклониться земле-родимице, выпросить у нее прощения… Может, тогда пройдет ломота в избитых боках, уймется дрожь, пронимающая все тело насквозь?

– Заткните ее! – Ядун услышал мой шепот, разозлившись, пнул ногой. Ели над головой застонали жалостливо, да что проку с их жалости? Жалей не жалей – Ядун свое дело знает…

Я с трудом перекатилась на бок, помогая себе связанными руками, поднялась на колени. Сквозь гул в ушах расслышала жалобный плач елей. Взгляд сам потянулся к ним, единственным моим плакальщицам. Могучие деревья качали верхушками, будто силились разомкнуть толстые, наглухо сплетенные ветви, допустить мои мольбы до слуха светлого защитника Даждьбога. Да хотя бы и не Сварогов внук меня услышал, а почуяли неладное люди – они ближе, на них и надежды больше…

Всплыло в памяти лицо Эрика… Как же будет он без меня? Кто спасет его от тоскливого одиночества?

Раньше помогли бы ему болотники с горем справиться, а теперь сгоревшего печища не простят, коли даже мне не простили… Может, хоть Олег его не оставит? Чай, сам знает, каково печища жечь… Ему-то валландские деревни простились…

Щелкнула вдалеке скрученная суровой рукой мороза ветка, пробудила в душе слабую надежду. Вдруг вернулись уже дружинники из Люболяд, обнаружили пропажу и бегут сюда со всех ног? Эрику, чтоб меня сыскать, следы не надобны, сердце путь укажет – так он сам говорил… Ворвется сейчас под еловые своды, сметет подлых жрецов, поднимет меня, укутает в теплую, пахнущую терпким мужским запахом телогрею, прижмет к груди, и вновь вернется спокойная счастливая жизнь… И как могла я раньше иной желать?!

Но никто не тревожил молчаливый покой елей, никто не спешил на выручку, лишь Темные стояли вокруг меня, словно окаменев, да Ядун, торопливо шевеля губами, шептал что-то невнятное.

Когда же я поняла, что не для того меня выкрали, чтоб Эрику досадить, а для того, чтобы принести в жертву кровавому богу? Еще болтаясь в волокуше или уже здесь, перед огромным трехликим божеством?

Пока вязали, все думала – почему страха нет? А теперь он пришел – жуткий, давящий, лишающий воли… Хотелось завыть, закричать, да не хватало голоса – весь кончился, когда, визжа и кусаясь, вырывалась из цепких рук. Темным мое упрямство не нравилось – пинали меня ногами, тянули по снегу вниз лицом, словно пахари ель-суковатку, бранились, странно, не по-нашему выговаривая слова. Ядун лишь поторапливал:

– Поспешайте, Триглав отметит вас за труды… А девка за все расплатится! Не жизнью – в смерти благо, – а душой своей неумирающей.

Темные отдувались, вспарывали наст полами длинных распахнутых шуб. Волокушу они бросили на реке, не опасаясь выдать себя приметным следом. А коли не боялись, что сыщут их, значит, в такую глушь меня утянули, где ни человек, ни зверь не ходят. Однако жил раньше здесь кто-то, ведь не сам же вырос под вековыми елями трехглавый идол с золоченой повязкой на глазах? Меня он напугал – показался из-за поросшего серым мхом старого ствола так внезапно, что казалось, будто сам Триглав вышел нам навстречу. Повязка на его глазах слепила золотом, хоть и нравилась Всееду тьма, но и жадность покоя не давала, вот и терпел единственно милый его взору свет – блеск золота.

Темные швырнули меня на спину, содрали одежду, оставив лишь тонкую исподницу. Кабы были они не тенями молчаливыми, а хоть немного да людьми, я бы засмущалась, постаралась прикрыть наготу, но они даже не глянули на мое покрывшееся мурашками тело, и я сжалась в комок больше от холода, чем от чужих взглядов.

Ядун склонился до земли перед идолищем, застонал-запел, протягивая к нему руки, словно вымаливая прощение.

Голова у меня кружилась, в горле саднило от набившейся с рукавицы Ядуна шерсти, босые ноги обжигало холодом, не было сил сопротивляться Темным – как поставили меня на колени в утоптанный перед идолом круг, так и осталась там стоять. Только и могла, что шептать мольбы, все еще надеясь на Даждьбожью милость. Ядуну мой шепот покоя не давал, видать, не нравилось, что взываю к своим, светлым богам.

– Кланяйся! – орал. – Кланяйся!

Темные пинали в спину, и я падала лицом в мокрый снег. Но снова поднималась на колени, снова шевелила губами, припоминая всех, кого в этой жизни обидела, всех, кому не помогла… Скрученными за спиной руками не утереть было мокрого лица, и, казалось, не снег, подтаяв, стекает по моим щекам, а кровь пожранных Триглавом жертв… Кто-то и мою кровь не сможет утереть – не последняя я и не первая.

Ядун разгреб ямку у ног своего бога, вытащил оттуда потемневшую чашу и длинный, с зазубринами нож. Рукоять у ножа была костяная, с вырезанными фигурками животных и большим черепом на вершине. В глазницах переливались багровым светом неведомые мне камни. Зайдя за спину, Ядун быстро полоснул ножом по моей руке. Пронзила и отпустила мгновенная боль. Край чаши окрасился красным.

– Отпусти меня, – попросила я. – Отпусти! Эрик подарит твоему богу раба… Двух рабов…

Ядун медленно, словно не слыша, вознес чашу к губам идола, а потом склонился и принялся быстро рисовать на снегу непонятные фигуры. Причудливые линии сплетались меж собой, образуя завораживающий узор.

– Отпусти… – повторила я, уже не надеясь на ответ, но он закончил шептать, повернулся к Темным с торжествующими блеском в обезумевших глазах:

– Он ждет ее! Наша жертва будет принята!

И указал на обвязанные головы идола. Я не хотела смотреть, да глаза в страхе сами проследили за его рукой.

Не могло этого быть! Не могло!!! Будь свободны руки, протерла бы глаза, сняла с них насланное Ядуном наваждение…

Там, где скрывались под тканью глаза идола, сквозь золото повязки проступали ясно различимые бурые пятна! Бог плакал кровью!

Темные взвыли пронзительно, рухнули в ноги Всееду. Все… Теперь все…

Я вывернула руки, не услышав хруста в плече и не почуяв пронзительной боли, оттолкнулась от земли и, вскочив, побежала в лес. Пусть лучше растерзают меня дикие звери, чем этот плачущий кровью бог заберет в вечную тьму мою душу!

Один из Темных прыжком нагнал меня, с силой рванул обратно в круг. Я даже из него выйти не успела. Ели закружились, переворачиваясь вниз вершинами, засмеялся, вспучивая на губах кровавую пену, Триглав, блеснуло лезвие жертвенного ножа…