Лилия Баимбетова - Единорог

— Можно, я завтра приду?

— Приходи. Без цветов.

— Ты не любишь цветы?

— Люблю, — сказала я, — Но я не хочу, чтобы ты за мной ухаживал. А то у тебя, похоже, отработанная тактика.

— Это тебе Сашка наболтал? Так мне можно прийти, да?

— До четырех я в университете. А потом приходи.

Он ушел. Я закрыла за ним дверь и осталась одна.

Минут через десять после ухода Валерка мне позвонил. Я взяла трубку, а он го-ворит:

— Это я.

— Привет, — сказала я, — Ты, что, что-то забыл?

— Мне показалось, ты обиделась.

— Нет, — сказала я.

— Лер…

— Что?

— Я тебя люблю, — сказал он еле слышно. Будто не сказал, а просто почудилось.

Мне вдруг показалось, что он сейчас отключит телефон.

— Валера!

— Да? — сказал он, помолчав.

— У тебя неприятности?

— Не бери в голову.

— Валера!

— У меня все нормально, Лер, правда. Ты извини, мне пора.

Я смотрела прямо перед собой. Провела пальцем по телефону, стирая пыль меж-ду кнопок. Сказала тихонько:

— Я тоже тебя люблю.

Валера молчал. Потом начал тихо:

— Лер, я… — осекся, — Я зайду завтра, ладно? Ты извини, мне, правда, пора.

И отключил телефон.

Я долго так сидела. Не знаю, о чем я думала, ей-богу. Просто сидела. Через де-сять минут он позвонил снова.

— Лер, это я.

— Что случилось?

— Ничего. Ты извини, у меня, похоже, глюки пошли. Я тебе звонил только что? Или нет?

— Звонил, — сказала я.

— И что ты мне сказала?

— Я тебя люблю, — сказала я еще тише.

Мы помолчали.

— Ты ведь меня совсем не знаешь, — сказал он.

— Ты меня тоже не знаешь. Знание — это не любовь. Знание — это так. Может быть, привязанность, но ведь не любовь.

— А что любовь?

— Откуда мне знать? — я подумала, — Может, это ты.

Он хмыкнул.

— Знаешь, Лер, чего со мной только не было, но я никогда не думал, что мне кто-нибудь такое скажет. Знаешь, я…. Помнишь то стихотворение, которое ты мне расска-зывала?

— Какое?

— Про единорога.

Мое сердце, смятенное, забилось у самого горла.

— Так я, — продолжал Валера, — Как тот святой. Мне кажется, что я совсем с кату-шек слетел. Что я уже в клинике, мне уколы колют, а ты мне просто снишься.

— Валера!

— Ты, знаешь, не подходи к телефону, если я опять буду звонить. Я ведь буду.

Я засмеялась.

— Ладно.

— Я завтра зайду?

— Заходи.

— Пока.

На этом наш разговор и закончился.

Любовь — странная штука. Ведь мы и правда не знаем друг друга. Хотя, проживи мы всю жизнь рядом, лучше мы все равно друг друга не узнаем. Мы слишком разные, Господи, слишком разные. Как это у Пушкина: лед и пламень?

Только к любви это не имеет никакого отношения. Мы сами по себе, а она сама по себе. И это так странно. Какие уж тут Нинианы и маги, вот подлинное чудо, равного которому нет в этом мире. Разве я думала, что однажды кто-то скажет мне эти слова? А почему собственно? Разве эти слова не являются необходимостью жизни каждого обычного человека, ведь перед заключением брака они обычно произносятся. То есть каждый, у кого есть семья, слышал эти слова и сам произносил их. Но любил ли кто из них на самом деле? Какой грандиозный обман! Хоть один из этих миллионов и мил-лионов людей понимал, что он говорит, какие странные, роковые, безумные слова про-износит? Нет, конечно. Человечество так измельчало. Любовь осталась лишь в сонетах Петрарки и Шекспира. Теперь любви нет, а то, что называют так по привычке, есть все-го лишь отношения полов.

Я никогда не думала, что это случиться со мной, что кто-то однажды скажет: я люблю тебя. Пример моих родителей давно убедил меня в том, что любовь, истинная любовь — это падучая звезда, что это чудо, которого должно жаждать и алкать, но нель-зя ни купить, ни вымолить у судьбы. И могла ли я думать, что эта звезда падет прямо мне на голову? Да еще не только на мою, которая, чего уж греха таить, никогда не от-личалась здравомыслием, но и на голову другого, совершенно постороннего и в выс-шей степени от мира сего человека. Это же истинное чудо — чтобы двое, вот так, вдруг полюбили друг друга. Как это, интересно, называется у Амура — выстрел дуплетом? Как это у Борхеса?

…Часы, отстукивающие память.

Король под занесенным топором.

Несчетный прах давно погибших воинств.

Трель соловья над датскою землей.

Самоубийца в зеркале. Колода

Крапленая. Несытый блеск монет.

Преображенья облака над степью.

Причудливый узор калейдоскопа.

Любая мука. Каждая слезинка.

Как все с необходимостью сошлось,

Чтоб в этот миг скрестились наши руки.

Н-да. Действительно, как много должно быть причин, как много случайностей, в какое-то время произошедших, необходимы были для нашей встречи.

И ужасно думать — если бы ИХ не убили, я бы его не встретила. Я бы на день рождения к Саше не пошла бы, мы подружились уже после ИХ смерти. Ужасно так ду-мать….

Я всегда знала, что дурацкой семейной жизни, дурацкого брака, в который всту-пают по вожделению или в угаре юношеской любви, со мной никогда не случиться. Не то чтобы я не способна на пошлость, с меня станется. Но передо мной вечно будут мои родители, их странная, высокая, невероятная любовь, любовь — святыня, любовь — как храм. Потому-то и не было у меня семьи, потому я и не знаю, что такое семья, любовь и семейная жизнь несовместимы. Не были они мне настоящими родителями, потому что они всегда были отдельно от меня, всегда они были — вдвоем, маг и его Ниниана. А я, плод не любви душ, а любви тел, нечаянное последствие высокой страсти, я была от-дельно. Они искренне пытались любить меня, но любить они могли только друг друга.

Именно они повинны в том, что я не приемлю обыденность. И, наверное, в том, что я не люблю людей. Люди в большинстве своем кажутся мне пустыми и скучными. По сравнению с НИМИ, с моими родителями.

Но как это могло случиться со мной, как он мог сказать, что любит меня?! Как он может меня любить, если у него были женщины и старше и, наверное, красивее ме-ня, если он прошел сквозь смерть и ложь жизни? Как он может любить меня, несмыш-леную девчонку, дочь странных родителей? Ведь я такая дура, ведь я понятия не имею о жизни! Как я могу любить его — это попроще вопрос. Меня просто тянет к нему, как тянет ребенка к спичкам и ножам. Да и то, разве я знаю его? Разве я знаю, что скрыва-ется за этой тонкой кожей, обтянувшей острые скулы, за светлыми серыми глазами? С чего бы ему полюбить меня, такую никчемную и никому ненужную?

Как у Бальмонта:

Ты с нами, здесь, ты светишься — вот тут.

Но между нами — бездны вековые.