Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов
– Пикассо?
– Именно. Но это всё еще изображение окружающего мира. А что, если попытаться положить на холст внутренние ощущения? Как музыка делает посредством нот. Это вошло в историю, как абстракционизм. Кандинский, Малевич, Родченко…
– Вооот! – протянул Дмитрий и придвинул кресло к столу. – Теперь самый неясный для меня момент в искусстве!
– Разумеется, «Черный квадрат»? – рассмеялась Мира.
Бажин кивнул. Принесли кофе, и Мира долго размешивала молочную пену в чашке, словно собираясь с мыслями.
– «Черный квадрат», в некотором роде – жирная черта, проведенная под всеми эпохами. После появления фотографии мир стал отходить от изображения окружающего пространства, и сосредоточился на внутреннем состоянии, чувствах. Если раньше искусство целью своей ставило наслаждение зрелищем, возможностями художника и просто обязано было радовать глаз, то теперь художники задумались, а вообще, собственно, что есть искусство? Где его границы? «Черный квадрат» как раз и стал результатом этих поисков. Эта картина – одно из самых революционных произведений в мировой живописи, и хоть чрезвычайно простое в смысле формы и цвета, но богатое по содержанию.
– Картина! – усмехнулся Бажин. – Такую любой ребенок может написать.
– И писали, уверяю тебя, – Мира отделила ложечкой кусочек десерта и отправила в рот. – Некий писатель и публицист Альфонс Алле отправил на выставку черный прямоугольник, озаглавленный «Битва негров в пещере глубокой ночью». Это не шутка. Точнее, это была его шутка, но я не шучу, так было. Задолго до Малевича.
– Ну вот, я же говорил!
– Просто почувствуй разницу, у Алле – шутка, и изображение негров в темноте, то есть все-таки окружающего пространства, у Малевича – идея.
– Неа, – Бажин щелкнул языком, – не убедила.
– У живописи нет цели в чем-то убеждать зрителя, её цель – показать многообразие. Малевич назвал направление супрематизмом. Не могу сказать, что мне всё это близко, но, – Мира подмигнула Бажину, – раз придумано, значит кому-то нужно. Кстати, квадрат и не совсем черный. И если приглядеться, то на нем явно видны кракелюры, через которые проглядывают цвета. Многие видят в этом тайные смыслы, но на самом деле всё весьма прозаично, Малевич был небогат на момент создания первого «квадрата», поэтому использовал старый холст и писал поверх другой своей картины.
– Он еще и не один написал? – расхохотался Бажин.
– Всего четыре. В разные периоды. Все выставлены в России. И не спрашивай меня, зачем, потому что я не знаю, – она откинула со лба прядь волос и сделала большой глоток. – Мы выходим на финишную прямую, потому как вплотную подошли к середине двадцатого века. У художников осталась еще одна не до конца раскрытая тема – подсознание. Так появляется сюрреализм. Поток сознания, сны, видения, нереальные образы, все переносится на холст, но изображается реалистично.
– Сальвадор Дали?
– Да. Еще Магритт, Миро, де Кирико. Свобода и иррациональность. Еще дальше заходит «Абстрактный экспрессионизм». Американец Джексон Поллок.
– А, это тот парень, что просто разбрызгивал краску на лежащем на полу холсте?
– Угу, – кивнула Мира. – Сейчас это скорее назвали бы арт-дизайном, а не живописью, но тогда он отлично продавался. Да и теперь продаётся. Остался, пожалуй, «Поп арт», но мне лично он не кажется ни искусством, ни, тем более, живописью. Энди Уорхэлл и его последователи создают, скорее, постеры, нежели картины. На этом всё, – она театрально подняла вверх ладони, – ставьте лайки, подписывайтесь на мой канал!
Они рассмеялись. Знает ли она, чем занимается ее приемный отец? Бажину очень хотелось, чтобы не знала.
– Ты обещал рассказать, как чуть было не стал художником.
– А, рассказывать, в общем-то, и нечего. Я трижды провалил вступительные в Институт искусств. Посылал работы на конкурс, но…
– А сам ты их как оцениваешь? – спросила Мира, чуть склонив голову и прищурившись.
– Теперь? Теперь я понимаю, что они были очень слабые. А тогда я был в отчаянии. Пойдём на улицу?
– С удовольствием.
Он расплатился, и они спустились на набережную. Вечерело, но солнце было еще высоко, улицы, днем полные туристов, в этот час уже приобретали свой знаменитый, ламповый вид. Понемногу стихло движение, Бажину даже казалось, что он слышит звук своих гулких шагов, отражающийся от старых фасадов. По Мойке на малом ходу прошел катер, на палубе которого уютно расположилась компания из пяти человек. Они свернули на Милионную и прошли мимо арки, в глубине которой скрывалась его квартира. Золотистый солнечный свет еще освещал крыши домов, так много помнящих и таких молчаливых, но совершенно не проникал вниз, на тенистую мостовую.
– Куда мы идем? – наконец он разорвал кольцо созерцательного молчания.
– Мы фланируем.
– Что мы делаем? – переспросил Дмитрий.
– Фланируем. Значит, гуляем без какой-либо цели, – она повернулась к нему лицом и с улыбкой продекламировала:
Онегин едет на бульвар,
И там гуляет на просторе…
– Пока недремлющий брегет, не прозвонит ему обед, – закончил Бажин, и тут же поймал на себе её взгляд, – смесь удивления и немой похвалы.
– Вообще, я хочу показать тебе место, где я люблю бывать больше всего. Точнее, даже два места. Одно из них уже рядом, – они свернули налево и Мира остановилась. – Ну, смотри как красиво!
Взгляду Бажина открылся небольшой канал, уходивший вдаль и соединяющий Мойку с Невой, по обеим сторонам которого здания Эрмитажа составляли линейную перспективу, а вдалеке одна над другой были перекинуты через воду две арки, – переход между зданиями Зимнего дворца и Эрмитажным театром и, собственно, арка самого моста, перекинутого через канал. В низком солнечном свете Нева переливалась золотом, и совсем вдалеке, в рассеянной дымке виднелись дома Каменного острова. Зрелище и вправду было великолепным.
– Здесь все прекрасно и до мелочей выверено, – Мира замерла, любуясь открывшимся видом. – Можно изучать основы композиции. Знаешь, я училась и стажировалась в Европе, а скучала больше всего по Питеру. А ты по чему скучаешь? – она повернула голову и посмотрела Бажину прямо в глаза.
– Теперь уже не по чему. Первое время тяжело было без друзей, родителей. Я ведь сам в Омске вырос. В Москве всего десятый год.
– Нравится Москва?
– Город удобный, развитый. Всё под боком, возможностей много. Ритм мне подходит. Больше ничего про него не скажу. Да и сложилось как-то… работа-дом-работа…. Некогда скучать.
– А жене нравится Москва? – Мира медленно пошла вдоль парапета, и Бажин машинально пошел за ней.
– Элегантный способ спросить, женат ли я, – рассмеялся он. – Нет, не женат. И не был никогда. Отношения – это детская доска-качалка. Если кому-то стало скучно, или кто-то из двоих слишком жирный, веселья не
