Путь в тысячу пиал - Дарья Урбанская

– Кйакпа! Бьет, как бешеный як. О, Джэу, – уставился он на ее голые колени, – и ты здесь. Отойди лучше, чтоб не задели.

Цэрин поднялся, отряхивая грязь с ладоней.

– Так достаточно понятно? – спросил у него Рэннё, стоявший позади в боевой стойке. Сосредоточенный и напряженный. Розово-золотистые лучи заката обнимали его плечи, подсвечивая мощную фигуру.

– Конечно, понятно, монах, – ответил ему Цэрин. – А вот ты так и продолжаешь смотреть на все с закрытыми глазами.

Цэрину тут же пришлось уклониться и отскочить в сторону – и новый удар Рэннё не достиг цели.

– Что вы делаете? Прекратите! – Голос Джэу прозвучал отчаянным писком, но никто не обратил на нее внимания.

Она дернулась вперед, намереваясь вклиниться между дерущимися, но в плечо болезненно вцепилась подоспевшая откуда-то Лхамо.

– Куда?! Совсем дурная что ли? Промеж воинов лезть!

– Но они… Они что же, из-за меня? Они же покалечат друг друга…

Лхамо одарила ее презрительным взглядом:

– Ну да, конечно, из-за тебя! Ты ж не Пассанг, чтоб за тебя мужья дрались.

«Пассанг? Это еще кто?»

– Да и не сделают они ничего друг другу, ребра только пересчитают, – продолжила Лхамо, не замечая недоумения Джэу. – Один горе да ярость выплеснет. Другой может достучится до разума монаха, а если тот Цэрину хорошенько настучит – так на пользу только, а то он, знаешь ли, совсем уже… Хотя ты-то как раз и знаешь. – Она бросила на Джэу странный взгляд, покачала головой и вновь повернулась к дерущимся. – Редкость ли – парни бьются?

Рэннё тем временем не сдавался, снова и снова нападал, яростно сотрясая воздух. А если ему и удавалось достать Цэрина, то тот выставлял руки, прикрывая себя так, будто он и сам годами тренированный воин, умеющий как задержать противника, так и предугадать его намерения. Оскорблениями они больше не обменивались. Видно, прошло время разговоров. Оба дышали тяжело, но не отступали, бросались вперед с молниеносными ударами – теперь уже не только Цэрин защищался.

Небо вновь затянуло тучами, полил дождь. Хиён скрылась в доме, презрительно сплюнув напоследок. Лхамо и Вэй некоторое время топтались и мокли неподалеку от Джэу, но затем махнули рукой на драку и спрятались от непогоды в шатре. А двое мужчин сцепились, не желая прекращать. Удары сыпались с обеих сторон, и рубаха на Цэрине окончательно изорвалась. Струи воды стекали по их жилистым разгоряченным телам, но не могли остудить пыл, а лишь заливали глаза. Земля же под ногами превратилась в месиво.

Рэннё двигался так быстро, что Джэу не всегда могла уловить начало его движения. Да еще и дождь застилал ей глаза. Он крутился вокруг Цэрина, внезапно оказываясь то с одного бока, то с другого. Использовал не только кулаки, но и работал ногами, ставя то подсечки, то подножки, пока Цэрин все же не пропустил удар. А следом и еще один.

– Ну хватит уже, – взмолилась Джэу, прижав ладони к груди.

Но Цэрин сплюнул кровь и так резко бросился на Рэннё, что Джэу и охнуть не успела, как Цэрин повалил Рэннё на землю, прижал его руки коленями и вцепился в горло, словно собираясь задушить. Поверженный монах-воин отчаянно пытался сбросить с себя противника, напрягал мышцы и резко дергался из стороны в сторону, но все было бесполезно.

И тогда Цэрин склонился и начал что-то говорить прямо в ухо Рэннё. Джэу не слышала слов, но видела искаженное ненавистью лицо монаха. Его прищуренные глаза полыхали таким огнем, что она сама сжала кулаки и затаила дыхание, вглядываясь в переплетенные тела.

Цэрин не прав был, когда сравнил Рэннё с бешеным яком. В нем не было присущего им бессмысленного безумия. Джэу бы сказала про Рэннё иначе:

«Отчаявшийся тигр. Раненый в самое сердце».

Глава 32. Цэрин

В своих ритуалах нгаспы часто используют музыкальные инструменты из человеческих костей. Например, флейту ганлин, которая изготавливается из берцовой кости девственницы, погибшей насильственной смертью или в результате несчастного случая. Флейту из кости правой ноги называют ганлин дака, из левой – ганлин дакини. Причем играть на флейте из кости самоубийцы категорически запрещено, а из рога и кости животного – крайне нежелательно, дабы не разгневать духов бон фальшивым звучанием.

«Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Цэрин забылся тревожным сном уже под самое утро. За шаткой тканной перегородкой время от времени стонал Чжиган, и Ю бормотал ему что-то успокаивающее. А в другой части шатра Джэу, почти не переставая, вздыхала и всхлипывала, хоть и старалась не шуметь. Если бы не Лхамо, что улеглась между ними, Цэрин бы перебрался к ней, чтобы утешить. Но тревожить сон Лхамо ему не хотелось – пусть хотя бы она выспится этим лунным днем.

«Надо было уйти обратно в пещеру с родником, хотя монах после драки наверное так и поступил…» – промелькнула мысль, прежде чем Цэрин окончательно провалился в сон.

Пробудился он с тяжелой головой и не сразу сообразил, что же его выдернуло из беспокойного сна. Из-за перегородки, где лежали Чжиган и тело умершего Лобсанга, доносились голоса, сначала не громче, чем шорох песка на тропе, но постепенно шепот перерастал в яростное змеиное шипение.

Цэрин осторожно встал и накинул рубаху, которую Лхамо умудрилась как-то подлатать при свете тлеющих углей в кособокой печке. Заглянув за перегородку, он стал свидетелем того, как Рэннё укрывает и перетягивает тело брата светлой холстиной, явно собираясь забрать. Рядом в напряжении замерла Джэу, снова в черной кожаной маске на половину лица.

«И откуда взяла только? Ведь прошлую унесли воды Ярланг. Да и зачем?..»

– Тогда тем более мне следует заняться его погребением! – прошептала она, продолжая ранее начатый разговор. – Мы ведь оба про́клятые.

– Я уже сказал – нет. Мне противна даже сама мысль, что ты будешь рядом с моим братом на пороге его посмертия.

– Но я могла бы…

– Достаточно. Хороших друзей и ста мало, коварных и одного много.

Джэу бросила на Рэннё гневный взгляд, но так больше ничего и не сказала. Лишь молча наблюдала, как он завершил укрывание, подхватил одеревеневший сверток и вышел из шатра.

– Куда направишься, кушог? – прозвучал снаружи голос Лхамо.

– Вверх.

– А после небесных похорон? Вернешься?

– Пхаяти – мой путь. Это мой долг перед Тхибатом и перед настоятелем Бермиагом, как бы кто не пытался его очернить.

– Я помолюсь за тебя, кушог. И за Лобсанга.

Негромко застучал ручной барабан, и Лхамо