Барин - Юрий Александрович Уленгов

— Барин! Все бабы и дети в доме, двери заперты! Кто стрелять может — те на стенах! Запас воды притащили! Я тут остаюсь или?..

— Тут, — сказал я. — На тебе тыл. Подноси припасы, следи, чтоб раненых к Настасье тащили, если вдруг будут. И держи людей в порядке. Паника начнётся — гаси. Как хочешь, хоть ухватом.

— Понял, барин, — Ерофеич кивнул. — Сделаем.

Он убежал, а я на секунду остался один. Мысль была простая и дурацкая: интересно, есть ли у меня время покурить? Нет, наверное. Жаль.

Я поднялся на вышечку к Григорию и выпрямился во весь рост. Ветер ударил в лицо, принёс запах дыма и сосновой смолы. На фоне полной луны угрожающе маячил лес. И где-то за ним, совсем уже рядом, шла орда.

Снизу на меня смотрели лица. Много лиц. Мои крестьяне, валуйковские, михайловские, Гордей с сыновьями. Перепуганные, бледные, с белыми от напряжения пальцами на прикладах. Но — на местах. Никто не побежал. Стояли, ждали. Ждали, что я скажу.

Я вздохнул. Ров, частокол, фальконет, фузеи — всё это хорошо. И всё это бесполезно, если люди, которые должны защищать деревню, сами не верят в свою победу. Чтобы победить, нам не оружие нужно — хотя и без него никуда. Нужна вера. И, кажется, кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы сказать этим перепуганным мужикам, что смотрят снизу на вышку, что-то такое, от чего им станет не так страшно. Или хотя бы — от чего страх отодвинется на задний план и уступит место чему-то другому.

— Слушайте меня! — я ударил ладонью по перилам вышки так, что дерево загудело. — Головы подняли! Все сюда смотрите!

Гул внизу стих. Люди жались к частоколу, стискивали фузеи побелевшими пальцами. Я видел их страх. И знал: либо сейчас страх сожрёт их, и мы проиграем, либо они сами сожрут этот страх и станут крепче.

— Сюда идёт орда. Вы все это знаете. Мы все к этому готовились — и, к сожалению, дождались. И вот сейчас вы стоите здесь и дрожите так, что оружие в ваших руках ходит ходуном. Вы боитесь.

По рядам пробежал ропот.

— Я знаю, что боитесь, — продолжил я. — Но бояться — нормально. Я тоже боюсь. Но стою здесь — и не сдвинусь. И вы будете стоять так же. А знаете, почему?

Ропот перерос в настоящий гул.

— Потому что больше здесь стоять некому, — рубанул я. — Вы думаете, они идут за вашей деревней? — крикнул я. — За вашими избами? За скотиной? Нет! Они идут за вашими бабами, за детьми, за вашими матерями, что сейчас молятся по хатам! И кроме вас, защитить их некому!

Я обвёл рукой ров, частокол, вышки, стоявшие у заборов.

— Посмотрите вокруг! Мы не в чистом поле стоим! У нас ров! У нас крепкий частокол! У нас фальконет! У нас порох и пули! А главное — у нас есть руки, которые умеют держать оружие, разум, и горячие сердца, которые ещё живы! А что есть у них?

Я сплюнул вниз, в темноту за частоколом.

— Гниль. Кости. Трупный смрад. Да, они не чувствуют боли, не знают страха. Но и думать они не умеют! Мертвяк прёт вперёд, пока ему башку не разворотит пуля! Так сделайте это! Для этого вы здесь и стоите!

Кто-то нервно хохотнул. Уже хорошо. Смех — первый враг паники.

— Каждый из вас сегодня стоит не просто за деревню. Сегодня каждый из вас — стена. Пока вы держите фузею, пока заряжаете, пока жмёте на спуск — эта деревня жива! И запомните: нежить побеждает только тех, кто заранее решил умереть!

Я подался вперёд, почти рыча:

— А мы умирать не собираемся!

И тут уже откликнулись. Сперва несколько голосов, потом с десяток, два…

— Не собираемся!

— Вот так! — гаркнул я. — Пусть идут! Пусть лезут в ров! Пусть ломают ноги о колья! Сегодня они узнают, что такое русский мужик, когда ему есть кого защищать!

Снизу донеслось, уже не дрожащее, а злое:

— А если всё ж прорвутся, барин?

Я усмехнулся, сбросил с плеча штуцер и взвёл курок.

— Тогда будем бить их прикладами. Рубить топорами. Рвать зубами — как они собираются рвать нас. Но назад никто не побежит. Потому что за нашими спинами — наши дома.

Я поднял оружие над головой.

— Мы выстоим! Потому что мы — люди. А они — всего лишь мёртвые! И пока в нас есть ярость, вера и воля — никакая нежить нас не сломит!

Мой голос зазвенел и замолк. Несколько секунд царила тишина, а потом над частоколом прокатился рёв. Злой, живой… Человеческий.

— Отобьёмся, — сказал я, дождавшись, пока он затихнет. — Обязательно отобьёмся. Мы — русские. С нами Бог! Ура!

— УРААААААА! — громыхнуло над деревней, так, что у коновязи шарахнулись кони.

Я обвёл взглядом линию обороны и удовлетворённо кивнул. Возможно, это не самая изящная речь, которую я произносил в жизни. Возможно, где-нибудь в Петербурге надо мной бы посмеялись. Но здесь, в деревне, на которую через считаные минуты хлынет орда мертвецов, эти слова легли как надо.

Я видел, как распрямились плечи, как побелевшие пальцы перехватили оружие покрепче, как дед Игнат сплюнул, перекрестился и буркнул что-то матерное в адрес нежити.

Колокол замолчал.

Стало тихо. Так тихо, что я слышал, как потрескивал огонь, облизывающий факел на вышке, как сопел Прошка у телеги, и как где-то в барском доме плачкал ребёнок — тоненько, надрывно, и мать его тщетно пыталась успокоить. Потом и ребёнок затих.

Я стоял на вышечке и смотрел на дорогу. Луна светила на все деньги, тени ползли по поляне, и лес за рвом стоял чёрный, неподвижный, будто нарисованный. И в этой тишине, в этой темноте, я вдруг с пронзительной ясностью осознал, что всё решится прямо сейчас. Всё, ради чего я рыл, строил, валил лес, крутил патроны, ругался с Ерофеичем и пил цикорий вместо кофия, вся эта жизнь, которую я незаметно для себя полюбил, — сейчас либо устоит, либо нет.

Потом где-то вдали хрустнула ветка. И ещё одна. И ещё.

Из-за поворота дороги из вечернего сумрака вышли первые мертвяки.

Сначала — один. Высокий, тощий, в лохмотьях, которые когда-то были армяком. Шёл, покачиваясь, загребая ногами, и голова его моталась из стороны в сторону, будто принюхивался.

За ним