Барин - Юрий Александрович Уленгов
— Орда идёт, барин, — сказал он хрипло. — Орда.
Вот и всё. Дождались.
Меня пробило дрожью — короткой, злой, от затылка до поясницы. Я так долго готовился к этому, так долго ждал, копал рвы и валил деревья, крутил патроны и расставлял дозорных, — и в глубине души надеялся, что всё обойдётся. Что орда пройдёт мимо, свернёт, рассеется. Что пронесёт…
Не пронесло.
Волевым усилием, стиснув зубы, я подавил дрожь и заорал так, что сам оглох:
— ТРЕВОГА! ВСЕ ПО МЕСТАМ! ОРДА ИДЕТ!
* * *
Деревня, и без того не спавшая, в мгновение ока превратилась в разворошённый муравейник.
Из изб выскакивали мужики — кто с поджигой, кто с фузеей, кто с вилами или топором… Бабы хватали детей и тащили к барскому дому — так было условлено заранее. Каменный фундамент и толстые стены — безопаснее места в деревне нет.
Одна баба бежала, прижимая к себе двоих детей, а третий цеплялся за подол и ревел в голос. Другая пыталась тащить за собой престарелую мать… Старуха стояла посреди улицы, как столб, и крестилась, пока Ерофеич не схватил её за руку и не потащил к дому.
Но сквозь этот хаос я с удовлетворением видел, как готовились мужики, и не мог не отметить: работали они слаженно. Не идеально, не как гвардейский полк на параде, но и не как стадо баранов. Каждый знал, куда бежать и что хватать.
Григорий с Егором не зря гоняли их эти дни — муштра сработала. И, что важнее, — ни один не побежал прочь. Ни один не попытался удрать. То ли потому, что бежать некуда, то ли потому, что поверили — в частокол, в ров, в барина… Хотелось бы верить, что это было основной причиной.
Егор уже стоял у частокола, распределяя стрелков по бойницам. Голос у него был ровный, командный — годы армейской службы никуда не делись.
— Левый фланг, три бойницы — Михаил, Бажен, Тимоха! Центр — я, Алёшка, дед Игнат! Правый — Петри со своими!
Григорий молча занял место на вышечке рядом с фальконетом. Проверил заряд, подсыпал пороху на полку, кивнул сам себе. Готов.
На второй вышечке суетился расчёт Большой Дуры — занимал позицию. Двое михайловских мужиков устанавливали многоствольную поджигу на подпорку, третий разматывал фитиль.
Из-за угла кузни показалась телега — Кузьма с переданными в подчинение мальчишками везли заранее подготовленные горшки с греческим огнём. Я присмотрелся к телеге и нахмурился. В её силуэте мне показалось что-то странное.
На первый взгляд — обычная телега, но поверх неё был смонтирован какой-то механизм, при виде которого я на секунду забыл об орде. Деревянная рама, рычаг, противовес из мешка с камнями, и нечто вроде ложки на конце — здоровенной, плетёной, в которую как раз помещался кувшин или горшок. Позади механизма с бледным, но до неприличия довольным и гордым лицом стоял Кузьма, поправляя очки.
— Это, — сказал я, ткнув пальцем, — что такое?
— Это, барин, не спрашивайте, как называется, — Кузьма погладил рычаг, как гладят любимую собаку, — я того не знаю. Только оно для того, чтоб горшки с огнём прямо на головы мертвякам кидать, когда через ров полезут. На полтора-два десятка саженей должно добивать. А может, и дальше.
— А ты испытывал?
Кузьма замялся.
— Некогда было, барин. В бою испытаем.
«И сожжём к чёртовой матери всю деревню», — мысленно добавил я. Но вслух ничего не сказал. Не время. Если эта штука хотя бы раз сработает, не подпалив при этом самого собретателя — уже хлеб.
— Ладно, ставь, где тебе удобно, — скомандовал я. — Только чтоб не мешала.
Кузьма кивнул, отдал команду своей босоногой армии, и те покатили адскую машину к воротам.
Я повернулся к Гордею, который уже слез с козел и стоял, привалившись к своей кибитке. Рядом с ним стояли двое парней, похожих на него как две капли воды: такие же широкие, красномордые, бородатые, только помоложе. Сыновья, стало быть. И у каждого — ружьё.
— Далеко орда? — спросил я.
— Близко, барин, — Гордей сглотнул. — За поворотом уже, может, в версте. А может, и ближе. Я от них еле оторвался, лошади чуть не пали. Много их там. Голов восемьсот, не меньше, а может, и поболе. Тёмная масса, барин, и прёт, как река в половодье. Я как увидал — так и погнал. Думал, не доеду.
Восемьсот. Восемьсот голов. Я мысленно пересчитал наши силы. Сорок с лишним стволов, считая поджиги, фузеи и штуцеры. Фальконет на вышечке. Дура на второй. Кувшины с греческим огнём. Ров глубиной в полтора роста, бурелом в три слоя, засечная полоса с кольями и верёвками. Камень в кармане. И фига во втором — чтоб не сглазить.
Негусто. Но и не пусто. Посмотрим, кто кого…
— А чего дальше не поехал? — спросил я. — Ты ж и уйти от них мог. На четвёрке-то. До Порхова бы добрался.
Гордей мотнул головой.
— Кони с ума сходят, барин. Мертвяков чуют — дуреют, храпят, слушаться перестают. Далеко я так не уеду — либо понесут в канаву, либо падут. А посреди ночи в голом поле остаться, одному, без стен… — он покачал головой. — Уж простите, не хочу.
— Ладно, — кивнул я. — Оставайся. Однако смотри: у нас тут даже бабы готовы с ордой биться. Отсидеться не получится. Будем сидеть — всех сожрут.
— Да нешто я не понимаю, барин? — Гордей выпрямился и расправил плечи. Сыновья за его спиной тоже подтянулись — молча, разом, как по команде. — Будем биться. Я да два сына моих — считай, три добрых ствола. Не первый год по дорогам катаюсь, стрелять умею, и мальцов научил. Не подведём.
Широкомордые «мальцы», как один, кивнули.
— Степан! — крикнул я. — Принимай пополнение!
Тот подошёл, оценил Гордея с сыновьями одним взглядом и молча кивнул на правый фланг. Коробейник подхватил ружьё и потрусил к частоколу, сыновья за ним.
Я огляделся. Мужики были на местах. У бойниц — стрелки, на вышечке — Григорий с фальконетом, на второй — расчёт Дуры. У ворот — кузьмовская адская машина, рядом с которой сам «собретатель» что-то лихорадочно подкручивал, а Прошка стоял с кувшином наготове и бледным лицом…
Готовы, вроде как, — в очередной раз подумалось мне.
Подбежал запыхавшийся, красный, как
