Когда солнце взойдет на западе - Анна Кей

– Ёмоцу-сикомэ. – Она перевела взгляд на демоницу, которую прежде Цубаса называл кидзё. – Ступай. Я призову тебя позже. А ты… – Идзанами вновь сосредоточилась на нем. – В Ёми холодно. Согрей меня сегодня.

Он послушно поднялся с колен и направился за богиней. Четыре шага к тому, что являлось одновременно троном и постелью Идзанами. Четыре шага за владычицей смерти. Четыре – равные самой смерти[99].

Он не знал, сколько прошло времени с его появления в Ёми. Дни и ночи слились воедино. Солнце не освещало небо, мир тонул в бесконечных сумерках – серых, унылых, наполненных воем демонов и криками невинных людских душ, что стали невольными заложниками Ёми. Ёмоцу-сикомэ – не кидзё – смеялась каждый раз, когда встречалась с Цубасой.

– Такой послушный, – ухмылялась она, находя его в постели Идзанами. – Хорошо ли выполняешь свою работу?

Он молчал. Слова ёмоцу-сикомэ обжигали бы раньше, но сейчас он не чувствовал ничего, а потому не отвечал. Идзанами в эти моменты только хищно улыбалась, гладила его по голове и оставляла на теле следы своих когтей, расцарапывая его спину, грудь и руки. Шрамы не исчезали – бледные тонкие полосы разрастались, покрывая кожу густой уродливой вышивкой.

– Мне кажется, ты достаточно хорошо мне служишь, поэтому пора выполнить мое обещание, – однажды сказала Идзанами. – В мире стало слишком много людей. И богов.

Меч ему передала ёмоцу-сикомэ. Цуруги[100] лежал в руке неудобно, впиваясь в ладонь грубой кожей рукояти. Лезвие затупилось и потемнело, кончик клинка и вовсе стерся, став округлым и мягким. Но даже в таком состоянии цуруги оставался опасным оружием, Цубаса знал это.

– Чем больше жизней заберешь, тем острее будет сталь. Этот меч выковали в Ёми. Накорми его кровью, и он засияет.

Идзанами лениво махнула рукой, отпуская Цубасу и ёмоцу-сикомэ. Они ушли с низким поклоном, каждый думая о своем. Демоница хихикала, рассказывая о том, что именно должен сделать Цубаса, и то и дело задавая вопросы, на которые он не знал ответов. Вместо разговора он сосредоточился на поручении: убить всех людей в ближайшей деревне, а если там живет бог, то избавиться и от него.

Ёмоцу-сикомэ отвела его к границе. Больше она ничего не говорила, только продолжала смеяться, что начинало раздражать. Лишь напоследок, проворно подскочив к Цубасе, она затолкнула ему в рот юдзу[101]. Он ожидал ощутить горечь, свойственную всем фруктам Ёми, и только после – характерную плоду кислоту, но язык обожгло солью и затхлостью. Совсем как от поцелуев Идзанами.

Они не прощались. Ёмоцу-сикомэ легко заскочила на ближайшее дерево и устроилась меж ветвей. Цубаса же направился на восток, куда его вело чутье. Привыкший к мертвой энергии, он остро ощущал жизненную ки, которая звала его почти с такой же силой, как приказы Идзанами, которым он не мог противостоять. Отдаться ощущениям было легко, а сопротивляться Цубаса и не собирался. Какой в этом смысл?

Дорога запомнилась плохо. Сражение тоже. Отстраненно Цубаса понимал, что он просто несся по деревушке, рубя всех, кто попадался ему на пути. Поначалу он орудовал цуруги как топором – замахивался и резко опускал клинок на каждого встречного. После удары стали более плавными. Идзанами не солгала: чем больше впитывал меч крови, тем острее становился. И спустя полсотни жизней выглядел так, будто его только выковали.

Когда все закончилось, в пустом разуме Цубасы отложились крики, слезы и мольбы, но не лица тех, кто молил его о прощении, не бог, что старался защитить верящих в него людей. Привычная пустота выедала все мысли и впечатления, не оставляя ничего.

Убедившись, что в деревне не осталось никого, Цубаса вернулся к вратам Ёми. Ёмоцу-сикомэ ждала его на прежнем месте, лениво обгладывая детскую руку, неизвестно откуда взятую, и выглядела слишком уж счастливой, когда увидела Цубасу.

– Какой вид и запах! От тебя несет кровью на целый ри! Идзанами-сама будет рада!

Ёмоцу-сикомэ оказалась права. Идзанами действительно радовалась, когда Цубаса вернулся к ней. Собственными руками сорвала с него одежды, слизывала с лица, шеи и рук кровь убитых, сама наносила на его тело новые шрамы и смеялась так громко, что звенело в ушах. Цубаса молча принимал все, что с ним происходило, как и положено послушному рабу, которым он и являлся.

Это продолжалось. Когда клинок хоть немного затуплялся, его отправляли вырезать новую деревню. Порой он мог днями лежать у трона Идзанами, забытый всеми, бездумный, но ощущающий внутри себя тяжелые оковы, что привязали его к Ёми и богине. В другие дни Идзанами обращалась с Цубасой как с самым драгоценным любовником. Она кормила его фруктами, что на вкус почти не отличались друг от друга и отдавали горечью и гнилью, не выпускала из своих объятий и требовала ответной ласки.

Слившиеся воедино дни прервались в тот момент, когда его направили в очередную деревню. Она находилась дальше прежних, и даже крылья – тяжелые и неудобные оттого, что Цубаса долго ими не пользовался, – не доставили его на место быстрее чем через два дня.

Место, куда он прибыл, казалось смутно знакомым. Конечно, многие деревни походили друг на друга своими рисовыми террасами, низкими домиками и смуглыми людьми, что большую часть жизни проводили в полях. Но именно здесь все казалось странным образом близким Цубасе.

Он достал из рукава сливу и забросил в рот, следуя приказу Идзанами. Привкус крови и гнили стер любые сомнения, о которых говорила богиня. Словно знала, что может случиться что-то, что пошатнет уверенность Цубасы. Что-то, что заставит его чувствовать, а этого Идзанами не желала.

Цуруги лег в руку легко, больше не оттягивая ее к земле непривычным весом. Пустой разум сосредоточился на том, чтобы выполнить поручение Идзанами. Шаг стал шире, движения – плавнее, глаза видели цель, и каждый удар цуруги настигал новую жертву, будь то мужчина, женщина, старик или дитя.

Вопли ужаса и боли огласили улицы. Люди покидали дома и бежали, стараясь спастись, но Цубаса нагонял каждого, пока не заметил, что все они стремятся уйти от него в одном направлении. Наверняка торопились к храму или святилищу. Он не раз видел подобное в прошлых деревнях. Неспособные защитить себя, люди искали убежища у своих богов, но в итоге погибали все. Идзанами дала строгий приказ убивать любого, будь то человек или бог.

Он вновь поднял цуруги, и клинок пел в ожидании новых жертв. Кровь стекала по лезвию, заливала землю, окрашивала все в красный. Цубаса смотрел на кровь равнодушно, не испытывая того восторга, о котором не раз говорила Идзанами, восхищаясь все новыми и новыми шрамами, которые оставляла на его теле.

– За что?

Цубаса вытер клинок о ближайшее тело и повернулся к последним выжившим. Перед ним стояли близнецы-тэнгу, совсем молодые, по сравнению с ним – мальчишки, но уже достаточно сильные, а за их спинами, в крохотном святилище, пульсировала энергия бога. В глазах каждого горела решимость, катаны они держали ровно и уверенно, а их стойки выглядели твердыми настолько, что вряд ли простой человек смог бы противостоять им. Вот только Цубаса не был человеком. Живым оружием, преданным рабом, марионеткой в руках Идзанами, но не человеком.

«Нет!»

Мысль тяжелым камнем рухнула куда-то в сердце, растворилась в нем и вызвала сомнения, которые прежде не посещали Цубасу. Он нахмурился, раздраженный неприятными ощущениями, но настойчивый приказ убить всех бился в голове куда сильнее, чем тяжесть в теле.

Близнецы напали первыми. Отточенные, отработанные годами движения одного дополняли не менее уверенные удары второго. Они атаковали слаженно, привычные к битвам, но недостаточно опытные, чтобы противостоять Цубасе. Первого из близнецов, вероятно младшего, он убил поразительно легко. Мальчишка слишком полагался на брата, и это стало его ошибкой. Цуруги рассек тело в полете, когда мальчишка пытался напасть сверху, почти разрубил пополам, но Цубасе помешали.

Женский крик, разрезавший мертвенную тишину, полнился такой болью и отчаянием, каких Цубаса прежде не слышал. Он не раз сталкивался с тем, как воют от горя матери, но этот звук не мог сравниться