Адмирал Империи – 60 - Дмитрий Николаевич Коровников

Граус, угрожает ребёнку — это Хромцова своим упрямством обрекает собственную семью на смерть.

— Неужели ты думаешь, — он указал на экраны, где продолжалась бойня у верфей, — что у меня не поднимется рука, защищая своих космоморяков, которых ты в эту секунду истребляешь тысячами на орбите⁈

Голос его сорвался на крик — настоящий, почти истеричный. Птолемей не играл больше. Он действительно был в ярости — в той слепой, всепоглощающей ярости, которая охватывает человека, когда его план рушится на глазах.

— У меня не поднимется рука лишить жизни этих трёх людей⁈

Он развернулся, обводя взглядом заложников — Олега, который стоял на коленях со скованными за спиной руками, и его лицо было маской бессильной ненависти; Катю, которая прижималась к мужу и беззвучно плакала, её плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий; и маленькую Машеньку в металлических объятиях робота-охранника, чьи слёзы уже высохли на щеках, оставив белёсые дорожки.

— Согласен, — Птолемей заставил себя усмехнуться, хотя эта усмешка далась ему с трудом, — у меня самого может не подняться рука. Я ведь не чудовище, Агриппина Ивановна. Я политик, государственный деятель. Есть вещи, которые… противоречат моей природе.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Но у них-то чувств нет.

Птолемей кивнул в сторону четырех роботов-охранников директора ИСБ, которые стояли вокруг заложников с неподвижностью статуй. Их антрацитовые корпуса поглощали свет, глаза-сенсоры горели кроваво-красным огнём. Они были воплощением того, чем угрожал Птолемей — силой без совести, оружием без колебаний.

Агриппина Хромцова перевела взгляд на андроидов. Её глаза — холодные, оценивающие — скользнули по их чёрным корпусам, задержались на Машеньке, поднялись к фигуре фон Щецина, который стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим из-за своих круглых очков с тёмными стёклами.

И что-то странное мелькнуло в её взгляде.

Птолемей не успел понять — что именно.

А затем Хромцова заговорила. Но не с ним.

— Всем кораблям эскадры, — её голос был ровным и холодным, как космический вакуум, без малейшей дрожи или колебания, — продолжать преследование противника.

Птолемей замер.

— Больше не принимать белых код-сигналов капитуляции, — продолжала вице-адмирал Хромцова, и каждое слово падало в тишину командного центра, как удар молота. — Повторяю — не принимать капитуляций. Истреблять нещадно. Конец связи.

Командный центр онемел.

Птолемей стоял посреди зала, окружённый офицерами и операторами, охраняемый роботами директора Имперской Службы Безопасности, контролирующий жизни трёх беспомощных заложников — и чувствовал себя так, словно его ударили под дых. Не физически, нет. Хуже. Ударили по его уверенности, по его плану, по всему, на чём держалась его надежда.

Она не испугалась.

Эта женщина смотрела на свою внучку в руках боевого робота — и отдавала приказ продолжать бойню. Смотрела на сына и невестку — и приказывала не принимать капитуляций. Смотрела ему, Птолемею Граусу, первому министру Российской Империи, прямо в глаза — и не моргала.

Его козырь не сыграл.

Ярость затопила его — чистая и ослепляющая. Ярость человека, которого унизили публично, при подчинённых, перед всем командным центром. Эта тварь посмела бросить ему вызов, игнорировать его угрозы, несмотря на цену. Посмела смотреть на него так, словно он — ничто, пустое место, досадная помеха на её пути.

— Хорошо, — его голос стал тихим и от этого страшным. Голосом человека, который перешёл черту и больше не собирается возвращаться. — Ты сама этого хотела, Хромцова.

Он повернулся к фон Щецину.

— Барон. Прикажите одному из ваших роботов раздавить голову девочке.

Слова прозвучали — и командный центр содрогнулся.

Не физически — хотя Птолемею показалось, что даже стены вздрогнули от этого приказа. Содрогнулся тот невидимый барьер, который отделяет цивилизованного человека от чудовища. Содрогнулось что-то в душах людей, которые это услышали.

Кто-то из офицеров издал сдавленный звук полустон. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Молодой капитан у дальней консоли — тот самый, что тянулся к кобуре — замер с рукой на рукояти пистолета, его лицо побелело.

Катя закричала.

Это был не просто крик — это был вопль. Первобытный, почти звериный вопль матери, у которой отнимают ребёнка. Она рванулась вперёд, к роботу, к своей дочери, забыв о собственной безопасности.

— Нет! НЕТ! Пожалуйста! Не трогайте её! Она же маленькая! Она ничего не сделала!

Один из роботов — не тот, что держал Машеньку, другой — перехватил её одним движением. Металлические пальцы сомкнулись на её плечах, останавливая, и Катя забилась в этой хватке, как птица в силках, продолжая кричать, умолять и плакать.

Олег рванулся изо всех сил, не обращая внимания на боль от скованных рук. Его лицо исказилось от ярости — настоящей, неподдельной ярости отца, который видит угрозу своему ребёнку и не может ничего сделать.

— Ублюдок! — он выплюнул это слово прямо в лицо Птолемею. — Ты грёбаный ублюдок! Она же ребёнок!

Но Птолемей уже не слушал.

Он брезгливо отвернулся.

Отвернулся от этой сцены, которую сам же и создал. Он не хотел видеть. Не хотел смотреть, как металлические пальцы сжимаются вокруг маленькой головки с тёмными кудряшками. Он был первым министром, политиком и величайшим государственным деятелем. Есть вещи, которые нужно делать, но не обязательно видеть.

Вместо этого он уставился на экран, на по-прежнему каменное лицо вице-адмирала Хромцовой. Первый министр ждал того момента, когда эта маска треснет. Когда в серых глазах Агриппины Ивановны появится боль, ужас и отчаяние. Когда эта женщина — эта упрямая, невозможная женщина — наконец сломается.

Прошла секунда. Три. Пять…

За его спиной продолжали кричать Катя и Олег. Их голоса смешивались в единый вопль отчаяния, и этот вопль резал уши, рвал нервы, наконец, требовал реакции. Но Птолемей не оборачивался. Он смотрел только на экран. Только на Хромцову.

Прошло уже примерно семь секунд.

Лицо вице-адмирала не изменилось. Ни единая мышца не дрогнула. Она смотрела прямо в камеру — прямо на него — и в её глазах не было ничего, кроме ненависти.

Десять секунд.

Хромцова неожиданно повернулась к кому-то за пределами экрана и произнесла:

— Кораблям 5-ой «ударной» дивизии, сместиться ко второму эллингу. Не давать противнику уйти в атмосферу.

Она отдавала приказы.

Пятнадцать секунд.

— «Ямбургу» и «„Баязету“» — добить повреждённые вымпелы у причальной фермы «Дельта». Никого не выпускать.

Она продолжала командовать боем, словно ничего не происходило. Словно её внучка не умирала в эту самую секунду. Словно крики ее сына и снохи были просто фоновым шумом, не заслуживающим внимания.

И потом она снова посмотрела на Птолемея.

— Я приду за тобой, Граус, — произнесла она негромко, почти интимно. — Я тебя уже ничего не спасёт.

Что-то было не так. Птолемей нахмурился, пытаясь понять —