Адмирал Империи – 60 - Дмитрий Николаевич Коровников

Еще один выхватил автоматический пистолет здоровой рукой и выстрелил — раз, другой, третий. Пули высекли искры из металлического корпуса робота, срикошетили и ушли в небо. Не причинили никакого вреда. Ответный удар размозжил ему голову вместе со шлемом — шлемом, который должен был выдержать прямое попадание снайперской пули.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

Они умирали один за другим.

Быстро и безжалостно.

Веришвили смотрел на это, не в силах пошевелиться. Его тело онемело, мозг отключился, остались только глаза — глаза, которые видели, как умирают его люди.

— Господина полковника тоже, — добавил псевдо-Щецин.

Три слова. Всего три слова.

Веришвили услышал их — и понял их значение с той кристальной ясностью, которая приходит только на пороге смерти. Он попытался бежать — оттолкнулся от аэрокара, развернулся, бросился к зданию, к двери, за которой была хоть какая-то иллюзия безопасности. Ноги непослушные, сердце колотилось как бешеное. В голове была только одна мысль: добежать.

Металлическая рука схватила его за плечо.

Хватка была железной — в буквальном смысле слова. Пальцы робота сжались на плече полковника, останавливая его бегство.

Веришвили обернулся.

Он успел увидеть холодный красный свет сенсоров, направленных на него. Успел увидеть отражение собственного лица в полированной броне робота — перекошенное от ужаса и жалкое. Успел пожалеть о том, что не взял на прошлой неделе отпуск…

Раздался хруст. Короткий и окончательный.

Тело полковника Веришвили упало на ступени перед входом. Его глаза — широко раскрытые и удивлённые — смотрели в утреннее небо.

Четыре робота выполнив задание, выстраивались за спиной псевдо-Щецина — своего нового хозяина. Их металлические корпуса были забрызганы кровью — красные капли на чёрном металле — но они не обращали на это внимания. Машины не обращают внимания на такие мелочи.

Настоящий барон фон Щецин по-прежнему стоял неподвижно.

Он был один. Без охраны. Впервые за много лет он был по-настоящему беззащитен перед противником. Впервые он не контролировал ситуацию. Впервые он не знал, что будет дальше.

В салоне аэрокара, съёжились трое заложников. Олег прижимал к себе жену и дочь, закрывая их собственным телом. Катя плакала беззвучно, её плечи вздрагивали, но она не издавала ни звука. Машенька прятала лицо на груди матери, и её маленькие пальчики вцепились в ткань платья так крепко, что побелели костяшки.

— Теперь меня в расход? — устало усмехнулся настоящий фон Щецин.

— Частично…

Глава 10

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Робот держал Машеньку на весу, и девочка плакала — тихо, надломленно, тем особенным плачем ребёнка, который уже устал бояться, но не может остановиться. Её маленькие ручки тянулись к матери, пальчики сжимались и разжимались в воздухе, словно пытаясь ухватиться за что-то невидимое.

На главном экране командного центра лицо вице-адмирал Хромцовой побледнело. Птолемей видел это — видел, как кровь отхлынула от её щёк, как напряглись скулы, как пальцы впились в подлокотники командирского кресла. Но она молчала. Смотрела на свою внучку в руках боевой машины — и не произносила ни слова.

Это самое молчание бесило Птолемея Грауса больше всего.

Он ожидал каких-то криков и эмоций. Желательно мольбы и слёз. Ожидал, что эта женщина — вообще-то мать и бабушка, чёрт возьми! — сломается при виде своих близких в руках врага. Вместо этого она просто смотрела, и в её серых глазах не было ничего, кроме холодной, сосредоточенной ненависти.

— Итак, Агриппина Ивановна, — голос Птолемея разрезал тишину командного центра, — давайте расставим все точки над «и». Вы видите свою семью. Видите, в каком они положении. И я требую — слышите, требую! — чтобы вы немедленно прекратили избиение моих кораблей у орбитальных верфей.

Хромцова не ответила. Только её глаза — на долю секунды — метнулись к Машеньке, и в этом взгляде Птолемей увидел то, что искал. Настоящую, живую боль женщины, которая видит страдания своих близких.

Но она по-прежнему молчала, как партизан.

— В противном случае, — Птолемей Граус сделал паузу, давая словам время осесть, — ваши родные будут убиты. Здесь и сейчас. В прямом эфире, на ваших глазах. И вы будете смотреть на это, зная, что могли всё это предотвратить.

На тактической карте и вспомогательных экранах командного центра продолжалась бойня у орбитальных верфей. Корабли вице-адмирала Хромцовой методично добивали остатки его флота — те жалкие вымпелы, которые пока ещё не успели превратиться в облака раскалённых обломков, и с каждой секундой зелёных становилось всё меньше.

Птолемей чувствовал эти потери физически — как удары под рёбра, как ожоги на своей коже. Каждый погасший огонёк на тактической карте был его кораблём. Экипажем. Сотнями жизней, которые только что оборвались в огне и вакууме. Но сейчас важнее было другое.

Сейчас важнее было сломать эту женщину.

Он ждал ответа — секунду, другую, третью. Молчание затягивалось, становилось давящим, как предгрозовой воздух. Офицеры командного центра замерли у своих терминалов, не решаясь пошевелиться. Даже операторы, которые должны были следить за ходом сражения, оторвались от своих экранов и смотрели на эту сцену — на заложников, на роботов, на перекошенное ненавистью лицо первого министра.

Птолемей чувствовал кожей то особое напряжение в воздухе, которое предшествует бунту. Взгляды его офицеров. Не все — но многие. Взгляды, которые скользили от плачущей девочки к нему, первому министру, переходившие на экран, и в этих взглядах было что-то, чего он не хотел видеть.

Осуждение. Отвращение. И что еще опасней — готовность действовать.

Молодой капитан у дальней консоли медленно, словно во сне, потянулся к кобуре на поясе. Его сосед — капитан-лейтенант с орденской планкой за кампанию против «янки» — едва заметно кивнул в ответ. Они переглядывались. Молча, быстро, украдкой. И в этих взглядах читалась угроза.

Эти люди — его люди, офицеры командного центра планетарной обороны — были готовы вступиться за заложников. За чужих заложников. Против него, первого министра Российской Империи.

Нужно было срочно перехватывать инициативу. Немедленно. Пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Отступись! — Птолемей развернулся к экрану, и его голос загремел на весь зал, отражаясь от стен и потолка. — Ты же мать и бабушка! Неужели ты готова ради минутной славы победителя пожертвовать своими близкими⁈

Он вложил в эти слова всё — гнев, презрение, праведное возмущение. Пусть офицеры слышат. Пусть понимают, кто здесь жертва, а кто палач. Пусть видят, что это не он, Птолемей