Драконий век - Д. Дж. Штольц

выломали, и внутрь ворвались залитые кровью люди в куфиях, надвинутых на лицо и оставляющих только глаза. Караван-баши Бардушу перерезали горло. Закованных в кандалы Филиппа и Юлиана подняли и куда-то понесли, освещая путь десятками факелов. Позади тут же поднялось пламя от пальмовых крыш, захлопало своими красными крыльями. Заревели в стойлах верблюды, охрана лежала в крови, а этот страшный огонь разлетелся дальше, отчего ветер доносил уже запахи паленого мяса и шерсти. Пленникам надели на голову мешки, закинули их под покрывала верблюдов – и увезли от Рабского простора прочь, в темную ночь, в прохладу пустыни. Верблюды быстро шли, почти бежали, покачиваясь. Пустыня скрыла их следы, заметя ветром, как метелкой, и нанеся свой изогнутый узор на песок. И вот уже пленников не нашли бы даже боги, так как в этих пустынях властвовали не они, а удача, как возносящая дерзких, так порой и сокрушающая их.

* * *

Верблюды долго бежали по пустыне. Вокруг них свистел кнут, подгоняя. Солнце уже давно было проглочено песками, а луна так и не взошла – пески темнели и сливались с небом. Наконец вспотевшие даже в холодной ночи животные замерли подле трещавших костров, и пленников спустили наземь.

Послышался голос, в котором сквозь холщу Филипп узнал толстого южанина.

– Ну, все получилось? – спрашивал толстяк.

– Получилось, – ответил надтреснутым голосом один из похитителей, тот самый наемник, который ранее спас толстяка от Филиппа. – Иман забирал пленников, пока я передавал твое рукопожатие Бардушу.

– Бардушу понравилось?

– Как сказать, – усмехнулся наемник.

– Ах, будет ему уроком, что жадность наказуема. Ну же, сними с наших гостей мешки! Хочу взглянуть. Вдруг вы привезли мне не их, – южанин расхохотался от собственной шутки.

Вокруг костра сидели люди, одетые в темные одежды и куфии, отчего южанин с его пестрым желто-песочным халатом казался лишним. Прищурившимся вампирам он указал своей пухлой дланью на место у костра. Их перенесли на коврики и бережно усадили скованных кандалами.

– Мой господин… – произнес высокий наемник по-северному, – он… кхм… – Он на миг запнулся, когда впервые увидел лицо Юлиана. – Мануш из Бахро приглашает вас к благодатному пламени, посидеть с ним и поговорить о жизни, рассказать, как вы попали в пустыню.

– А у нас есть выбор, соглашаться на приглашение или нет? – ответил Филипп.

– Нет. Просто мой господин чтит традиции и восемь заветов Фойреса, а в их число входит и гостеприимство с великодушием.

– Полгорода тоже сожгли с великодушием? – Филипп поднял глаза на наемника, присевшего у огня.

– Господин тут ни при чем, – объяснил наемник. – Рабский простор сжег я. И я же приказал всех убить. Все злодеяния на моей и без того черной душе, за что платить после Конца Света лишь мне, – он улыбнулся глазами. Остальную часть лица закрывала куфия. – Выпейте. Вы очень бледны и плохи.

К губам пленников поднесли чаши с кровью, и они испили, чувствуя, как пересохшая глотка наполнилась живительной влагой, придала им толику сил, как истощенным путникам, подползшим к прохладному ручью после недели в пустыне.

– Расскажите же, – сказал наемник. – Как вы оказались в наших землях?

– По воле случая, – ответил Филипп.

– Должно быть, это очень необычный случай? Вы не знаете ни нашего языка, ни обычаев.

Попутно он переводил все для толстого южанина.

– Так и есть, необычный, – опять неопределенно ответил граф.

Эта беседа на южный манер, когда с губ не сходит улыбка, а голос слаще сахара независимо от того, угрожает ли его обладатель или льстит, раздражала. На Севере так не принято. И даже больше – на Севере это сразу обличало человека слабого и опасного, склонного к предательствам. Поэтому к толстому южанину и его лживому гостеприимству Филипп испытывал презрение.

– Мой господин хочет услышать ваши истории, – настоял наемник.

– Чтобы прознать, оба ли мы бессмертные? Или только я? – обрубил Филипп.

– Оставьте моего спутника, прошу, – вмешался Юлиан на юронзийском языке. – Он не намерен разговаривать. У северян нет привычки вести приятные беседы с теми, кто держит их в плену. Они прямолинейны.

– Ты знаешь наш язык? – спросил уже толстый южанин, удивившись.

– Я очень долго прожил на Юге, путешествовал по землям от Ноэля до самого Сатрий-Арая, – подтвердил Юлиан. – Так что знаю все языки и наречия, которые в ходу.

Толстяк причмокнул губами:

– А старик, похоже, с Севера?

– Да, потому не знаком с вашими обычаями.

– Но ты же его сын, да? Вы похожи.

Филипп не вмешивался, потому что не понимал.

– Нет, – ответил Юлиан. – Для южан все северяне на одно лицо.

– Просто родич?

– Тоже нет.

– Друг? – улыбнулся толстяк.

– Не думаю, что это так.

Юлиан просто мотнул головой – привык к местным нравам.

– Тогда почему он спасал тебя? – не унимался южанин. Ему такой поступок был непонятен.

– Потому что считает это своим долгом. Для северян почитание предков, традиций, а также данных ими клятв первостепенно. Нанеси северянину обиду – потом не спасет от смерти и гора золота. И наоборот, помоги северянину – и он этого никогда не забудет. Конечно, так не у всех, но этого вампира касается точно, поэтому он пытался спасти меня.

Так они и сидели у костра, и пузатый южанин разговаривал с пленником. Порой подходил колдун, проверял крепость кандалов, чтобы потом опять убраться в палатку подальше от пустынных ветров. Высокий наемник в куфии был нем. От него больше не требовалось переводить, так что он грелся у огня, прихлебывал горячий чай из хабака и мармарии и рассматривал Юлиана. Юлиан же развлекал всех рассказами, как они оказались в пустыне. В них не было и доли правды, но, впрочем, все это понимали.

Действительно, южанин затеял эту добрую беседу у костра лишь затем, чтобы выведать, бессмертен ли Юлиан. Но раз пленник знает все языки и сведущ во многом, ему явно больше лет, чем кажется. Тем более с ним проще удержать старого пленника от побега, так что ничего с Юлианом не сделали.

За полночь южанин скрылся в шатре, чтобы вздремнуть перед дорогой. За ним перенесли и двоих пленников. У подножия приподнятой хозяйской кровати, на лежанке, прилег высокий наемник – точно охранный пес. В этом же шатре уложили и колдуна, который периодически вставал и проверял, держатся ли заклинания.

Перед самым сном, раздав указания караулу, наемник все же размотал свою куфию, и Филипп с Юлианом увидели лицо: с мужественными чертами, изрезанное шрамами и морщинами, с орлиным носом и серо-синими глазами, вечно прищуренными от солнца. Это был не местный тип, а северный, можно даже сказать, чистейший северянин, если бы не цвет глаз. Однако наемник двигался как южанин, говорил как южанин и дышал долгие годы только южным воздухом. И одна лишь внешность напоминала, что корни его из других земель. Юлиан поглядел на него, на миг заинтересовавшись внешностью. Наемник ответил прямым равнодушным взглядом. Чуть погодя Юлиан в безразличии уронил голову на грудь, уже не замечая, что его продолжают изучать.

* * *

Утро началось с сильного и долгого приступа. Одна за другой по телу Юлиана прокатывались волны боли, и он несколько минут тяжело кидался в кандалах, сдерживая крик, изорвав себе до крови губы клыками. Когда все прекратилось, Юлиан шумно продышался, весь в поту. Все это время на него смотрел лежащий на боку наемник. Он приподнялся со своей лежанки, подошел ближе и кинжалом отодвинул рубаху пленника. На груди и шее в венах того расползалась чернота, обострившаяся с приступом и медленно светлеющая после.

Нахмуренный наемник пошел прочь из шатра, предварительно намотав куфию. Его надтреснутый голос раздавался то тут, то там, сыпля приказами.

С восходом солнца отряд стремительно собрался, сложил шатры и двинулся дальше на поджарых верблюдах, предназначенных для быстрых переходов по пустыне. Высокий наемник непрестанно следил за двумя пленными, привязанными к седлам, хотя Филиппу и казалось – глядит он по большей части не на него, а на Юлиана.

Весь день они пробыли на пути к Джамогере, за которой находилась конечная цель их путешествия – город Бахро. Хотя, надо сказать, после того как Элегиар стал столицей всех объединенных королевств, песчаный Бахро отошел в тень. Теперь там обитала только старая знать, почитающая местные традиции и не желающая бросать свои обустроенные дворцы и особняки. Как нигде более, в Бахро чувствовался