Адмирал Империи – 58 - Дмитрий Николаевич Коровников

лет. Могу даже сказать, что изучил его лучше, чем собственного брата. И я точно знаю одно: Васильков никогда — слышите, никогда! — не стал бы прикрываться гражданскими и угрожать им. Он слишком правильный для этого. Слишком благородный. — Последнее слово прозвучало почти как оскорбление. — На его месте — да, сознаюсь, я бы приставил ствол к вашему виску и заставил делать то, что нужно. Но Васильков? Нет. Он бы максимум попросил. Вежливо, по-человечески. И, знаете, он скорее всего так и сделал… И вы согласились.

Вашуков молчал. Пот катился по его лицу ручьями.

— Да-да, вы согласились добровольно, — Суровцев чеканил слова как удары молота с каждой секундой распаляясь все больше и больше. — Вы и ваши работники. Решили помочь мятежникам. Усыпить мою бдительность своей обыденной работой. Дать им время подготовить засаду. И теперь — теперь! — вы смеете просить о пощаде⁈

— Но, господин адмирал! — в голосе Вашукова прорвалось отчаяние. — Прошу вас…

Суровцев развернулся к операторам мостика.

— Прекратить трансляцию.

— Подождите! — закричал Вашуков. — Вы не можете! Здесь женщины, дети! Вы не имеете…

Экран погас.

Тишина на мостике была оглушительной. Офицеры переглядывались между собой, и в их глазах читалось опасение.

Старший помощник Нилов шагнул вперёд. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию.

— Командир… — начал он и осёкся.

— Да? — Суровцев повернулся к нему. Его голос был абсолютно спокоен.

— Там действительно гражданские. Это показывают сканеры. Их много. Даже если этот… Вашуков и был в сговоре с противником… но простые рабочие…

— Простые рабочие, которые помогли устроить засаду моим крейсерам, — перебил его, Суровцев. — Простые рабочие, из-за которых погибли шесть сотен моих людей и возможно погибнет еще столько же? Простые рабочие, которые выбрали сторону — и выбрали неправильно.

Нилов сглотнул:

— Но это же… это гражданские объекты… По конвенциям…

— К черту конвенции? — холодно усмехнулся Валериан Николаевич. — Мы в разгаре гражданской войны, капитан. Конвенции остались в мирном времени. Сейчас есть только мы — и они. Свои — и предатели. И если кто-то решил помочь мятежникам, он автоматически становится нашим врагом. Со всеми вытекающими последствиями.

Он обвёл взглядом мостик. Офицеры отводили глаза, не выдерживая его взгляда.

— Кто-то ещё хочет обсудить этические аспекты ведения войны? — спросил Суровцев ледяным тоном. — Или мы можем вернуться к выполнению боевой задачи?

Молчание было ему ответом.

— Отлично. — Он повернулся к артиллерийскому офицеру. — Продолжать бомбардировку. Огонь по готовности.

Орудия заговорили снова…

* * *

В центре управления станции Григорий Вашуков смотрел на погасший экран и чувствовал, как что-то внутри него умирает.

Он не солгал — не полностью. Когда корабли с императорскими штандартами появились у станции, молодой контр-адмирал с усталыми глазами действительно попросил его о помощи. Не угрожал — попросил. Объяснил ситуацию. Сказал, что идёт война, что люди гибнут с обеих сторон, что ему нужно всего несколько часов, чтобы подготовить засаду для врага.

И Вашуков согласился.

Не из страха — из убеждения. Он помнил старого императора, помнил Константина Александровича, помнил времена, когда Российская Империя была единой и сильной. Он не любил первого министра Грауса с его интригами и политическими играми. И когда появился шанс помочь законному наследнику престола — восьмилетнему мальчику, которого пытались убить его же подданные — он этот шанс использовал.

Его работники тоже знали. Не все, конечно, но многие. И многие остались на местах добровольно, понимая, что участвуют в чём-то большем, чем просто работа.

Теперь они все заплатят за свой выбор и, возможно, наивность.

— Григорий Семёнович… — голос Костина дрожал. — Что нам делать?

Вашуков закрыл глаза. Очередной удар сотряс станцию, и где-то совсем рядом что-то с грохотом обрушилось.

— Объявляй немедленную эвакуацию во внутренние отсеки, — сказал он наконец. — Всех, кого можно. Подальше от внешних модулей. Аварийные укрытия, технические туннели — всё, что угодно. Может быть… может быть, кто-то из нас и выживет.

— А корабли императора? Они нас защитят?

Вашуков горько усмехнулся:

— Они сами прячутся, сынок. Их всего горстка. Они ничего не могут сделать.

Станция содрогнулась от нового попадания. Экраны мигнули, потом погасли — резервное питание захлебнулось под нагрузкой. В темноте раздались крики.

Григорий Семёнович стоял посреди хаоса и думал о том, что через несколько часов его станции, скорее всего, не будет. Как не будет многих из тех, кто доверил ему свои жизни.

Всё, что он мог сделать — это молиться.

Молиться и надеяться, что где-то там, среди пылающих модулей, контр-адмирал Васильков найдёт способ спасти хоть кого-то…

* * *

Между тем бомбардировка «Смолянки» продолжалась уже тридцать минут.

Тридцать минут ада, в течение которых «золотые» крейсера методично разбивали внешний контур орбитального комплекса. Плазменные орудия работали без перерыва, выплёвывая заряд за зарядом. Гипер-ракеты уходили к цели и взрывались в глубине конструкций, оставляя после себя оплавленные кратеры и облака раскалённых обломков.

Вице-адмирал Суровцев стоял на мостике с широко расставленными ногами и смотрел на это зрелище.

Внешние модули станции превращались в месиво из искорёженного металла и плавающих в пустоте обломков. Пирсы — те самые пирсы, за которыми изначально прятались корабли Василькова — рушились один за другим, распадаясь на части. Жилые секции лопались, как перезревшие плоды, выбрасывая в вакуум воздух, мебель и тела…

Валериан старался не думать об этих жертвах.

— Господин, вице-адмирал, — голос оператора связи был напряжённым, — фиксируем множественные передачи с комплекса. Открытые частоты.

— Выведи на динамики.

Мостик заполнился голосами — десятками голосов, перебивающими друг друга, кричащими, плачущими.

«…сектор семнадцать полностью уничтожен! Выживших нет!..»

«…мама! Мама, где ты⁈ Ответь!..»

«…проклятые ублюдки! Убийцы! Вы убиваете мирных людей!..»

«…пожар в медицинском блоке! Кислородные резервуары… господи, они сейчас взорвутся!..»

«…почему? За что? Мы же ничего не сделали!..»

Суровцев слушал это с каменным лицом. Его глаза оставались холодными, руки не дрожали.

— Выключить, — приказал он.

Голоса смолкли.

Офицеры на мостике не смотрели на него. Не смотрели друг на друга. Каждый уткнулся в свой экран, лишь бы не думать о том, что они делают. О том, кого убивают.

Капитан Нилов стоял у тактического дисплея, и его пальцы мелко подрагивали.

— Статус противника? — спросил Суровцев.

— Без изменений, — голос старшего офицера был хриплым. — Корабли мятежников по-прежнему укрыты во внутренних секторах комплекса. Наши залпы их не достают.

Валериан Николаевич нахмурился.

Это была проблема. Огромная, массивная проблема размером в двести километров.

Внешний контур станции был практически уничтожен — пылающие руины и дрейфующие обломки. Но внутренние сектора оставались относительно целыми, защищённые многослойными конструкциями промышленных модулей. И именно там прятался Васильков со своими людьми.

Да еще как назло и гипер-ракеты закончились. Все