Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров
— Ну спасибо! — довольно осклабился Лобанов, развалился на стуле и с ленцой, будто нехотя, взял с доски фигурку. А потом торжествующе показал ее мне: — Ты, Рогозин, мне только что ферзя подарил! Спасибо тебе за такой шикарный подгон!
— Да на здоровье! — добродушно сказал я, ничуть не удивившись. Купился таки парень! — Да забирай! Разве жалко какого-то там ферзя для хорошего человека? Мне для тебя, Лобанов, ничего не жалко. Даже мата…
— К-какого мата? — заикаясь, пробормотал оппонент. Довольная лыба потихоньку начала сползать с его лица.
— Ну, который в спортзале у нас лежит… — спокойно пояснил я, откидываясь на спинке расшатанного суворовскими спинами стула…
Новенький уставился на доску. А через секунду огорченно воскликнул, хлопнув себя по лбу:
— Блин! Я ж просто не заметил!
— А надо замечать! — пожал я плечами. — Все по честноку было! Парни видели.
Пацаны согласно закивали, радуясь моей победе. Новенького за его финт на уроке невзлюбили абсолютно все.
— По честноку! — подтвердил Колян. — Все видели!
— Видели, видели! — поспешил поддержать меня Миха. — Все честно было!
— Погоди! — обеспокоенно заерзал Лобанов, который, видимо, в своем воображении уже праздновал победу. — Ну будь человеком, Рогозин! Я ж не заметил просто. Дай я перехожу!
— Это с какой такой радости тебе такие привилегии, «Лоб»? — вмешался «Бондарь», который стоял у меня за спиной. — С чего ты вдруг должен перехаживать? Ты у нас что, особенный какой?
— С такой, — насупился Лобанов. — что я Рогозину разрешил ферзем переходить! Теперь моя очередь!
Ясно. Врубил свой любимый режим «зануда в шестьдесят четвертой».
— И что? — меня упертость противника по игре даже забавляла. — Мало ли что ты мне там «разрешил», Лобанов! Я ж не перехаживал! Мне и надо было, чтобы ты у меня ферзя взял!
Ребятня зашумела, поддерживая меня.
— По честноку все было! — напирал на новенького Илюха. — Продул, так продул! Наперед надо было думать, когда ходил!
— Ага! — вторил ему Колян. — Нечего выделываться! Андрюха у тебя честно партию выиграл! Имей мужество признать.
Поверженный Лобанов нахмурился и встал. Понял, что одному против толпы не попереть.
— Да пошли вы…
— Слышь ты, урод! — взвился Тимошка, который, кажется, больше всех был зол на новенького из-за того, что идея с параграфом на уроке у Льва Ефимовича не выгорела. — Сам пошел! Выделывается он тут! Скажи спасибо, что мы тебе не наваляли за то, что ты нас сдал!
— Чего-о? — подорвался обозленный Лобанов. — Сам уро-од! Ты обурел совсем, Белкин? Сюда иди! Я тебе сейчас кадык вырву!
Он так обозлился, что даже черные, как смоль, волосы, встали дыбом. И, не медля ни секунды, мой противник вскочил со своего места и кинулся на тщедушного Тимошку. Схватил обалдевшего суворовца за грудки и со всего размаху повалил спиной прямо на стол, где стояла доска с фигурами.
— Ай! — заверещал Тимошка, плюхнувшись спиной на доску. Кажись, ему в спину или еще пониже впился проигранный мною в шахматной партии ферзь. — Пусти, придурок! Ошалел? Да ты ненормальный!
Твою ж дивизию! Не хватало новых фингалов в начале второй четверти! Вон у «Бондаря» только-только после встречи с гопниками синяк наконец пожелтел.
Я мигом подскочил к разъяренному Лобанову, обхватил его сзади и не без усилия оторвал от испуганного Тимошки.
— Харэ! — заорал я. — Разошлись! Еще тяжких телесных тут не хватало!
Тимошка резво соскочил со стола и, прихрамывая и держась за мягкое место, поспешил к брату. А я тем временем вис сзади на вырывающемся разгневанном Лобанове.
Миха и Илюха, переглянувшись, быстро поспешили мне на помощь. Другие ребята тоже рванулись с места. Но помощь не потребовалась. Я сам привел в чувство оскорбленного суворовца.
— Хорош, хорош! — одернул я Лобанова, намертво сцепив руки в замок у него на поясе. И для пущей доходчивости тряхнул хорошенько.
Горе-шахматист побарахтался еще немного у меня в руках и затих.
— Все, пусти! Пусти, говорю! — буркнул он.
Я осторожно разомкнул руки, готовый в случае надобности снова нейтрализовать новенького. Но вроде не понадобилось. Лобанов молча отряхнулся, одернул на себе мундир, поправил ремень и подошел к окну и встал там столбом, скрестив руки.
— Значит, так! — веско сказал я, глядя на большие настенные часы в комнате досуга. — Кажись, пора все точки над «и» расставить. Сначала с тобой, Лобанов. Повернись к лесу задом, к ребятам передом.
— Че? — хмуро отозвался шахматный противник. — Че те надо опять, Рогозин?
— Повернись! — обрубил я его недовольный тон. — И сядь! Сядь говорю, поговорить надо! Да хорош губы дуть, Лобанов, ты не девка, убалтывать я тебя не буду!
Крючконосый Лобанов нехотя развернулся, немного пожевал губами, глядя на меня, а потом все же послушно сел, пинком пододвинув стул. Руки он так и продолжал держать скрещенными на груди, демонстрируя закрытую позу.
Тимошка тем временем стоял поодаль, немного морщась и стараясь не отходить от брата Тимура. Видать, хорошо ему ферзем пониже спины прилетело.
— Вот и ладушки! — благодушно кивнул я и продолжил: — Вот и хорошо! Значит, так, Лобанов!
— Кирилл меня зовут! — насупившись, уточнил новенький.
— Значит, так, Кирилл! — жестко продолжил я. — Я тебе не буду гнать бодягу про то, что ты у нас новенький и бла-бла-бла. Ты это и без меня знаешь. В друганы тебе тут никто не набивается. Но сдавать пацанов — последнее дело. Ты ж себе сам яму роешь.
— Разве? — усмехнулся Лобанов. — А ты-то че? Ты ж сам был против этой байды с параграфами! Я слышал!
— Ага! — торжествующе пискнул Тимошка. — Значит, все-таки слышал! А я говорил, парни, что он туфту нам гонит…
И снова спрятался за пацанов.
— Против! — подтвердил я, усаживаясь напротив оппонента и не обращая внимания на вопли близнеца Белкина. — Идея дрянь. Я и тогда это говорил, и сейчас скажу. Но пацанов я бы ни за что не сдал. И если бы меня Лев Ефимыч спросил, я бы сказал: «Шестнадцатый параграф!». И пофиг, кто что подумает.
Новенький снова пожевал губами, а потом вдруг воскликнул:
— А знаешь, Рогозин… Ты, наверное, думаешь, что покрыть кого-то — всегда дело благородное… так? А я вот один
